Капитан Алатристе. Чистая кровь. Испанская ярость. Золото короля

Мысль моя билась, подобно рыбе в сетях, хотя дело обстояло куда как просто: выбирай между позором и смертельной опасностью. Припомнившиеся вдруг прощальные слова итальянца насчет того, что честь сложно приобрести, трудно сохранить и опасно носить, теперь обрели зловещую многозначительность.

– Мне хотелось бы знать, – нарушила молчание Анхелика, – все ли ты еще согласен умереть за меня?

Я глядел на нее в смятении и не в силах был выговорить ни слова. В самом деле, она читала в моей душе, как в открытой книге.

– Если не придешь, – продолжала она, – я пойму, что ты – трус, хоть, может быть, и геройствовал во Фландрии… А если придешь, то, что бы ни случилось, запомни: я люблю тебя.

Зашуршал тяжелый шелк – Анхелика встала. Теперь она была рядом. Совсем близко.

– И быть может, буду любить всегда.

Бросила взгляд туда, где прогуливалась дуэнья. И подошла еще ближе:

– Запомни это до конца дней своих… Когда бы ни наступил он.

– Это ложь, – ответил я, чувствуя, как вся кровь будто отхлынула у меня от сердца.

Анхелика с каким-то непривычным вниманием, очень долго – мне эти мгновения показались нескончаемыми – разглядывала меня.

Потом сделала то, чего я никак не ожидал: подняла маленькую ручку безупречной формы и белизны и нежно, словно целуя, прикоснулась пальцами к моим губам.

– Ступай, – сказала она.

Повернулась и пошла в сад. Я же, окончательно сбитый с толку, сделал несколько шагов вдогонку, как будто собираясь последовать за ней во дворец и дальше – в покои самой королевы. Мой порыв был пресечен немцем-гвардейцем в густых бакенбардах – ухмыляясь, он вернул мне кинжал и указал правый путь к выходу.

Я присел на ступеньку неподалеку от кафедрального собора и провел довольно много времени в тягостных раздумьях. Разноречивые чувства бушевали в моей душе, и пробужденная этим нежданным свиданием страсть к Анхелике боролась с убежденностью, что нам снова искусно приготовили западню. Сначала я думал промолчать, а вечером улизнуть из дому под каким-нибудь благовидным предлогом и отправиться на свидание сам-друг, если не считать, конечно, неразлучного кинжала и боевого трофея в виде альгвасиловой шпаги – хороший клинок толедского закала с клеймами оружейника Хуанеса, – которая хранилась, завернутая в тряпье, на постоялом дворе.

Потом сообразил, что это было бы верной гибелью, и воображению моему явилась мрачная фигура Гвальтерио Малатесты. Выстоять против него не было ни малейшей возможности даже в том весьма маловероятном случае, если итальянец явится к месту встречи в одиночку.

Впору было разреветься от ярости и бессилия. Я – баск и дворянин, сын солдата Лопе Бальбоа, павшего во Фландрии за короля и истинную веру.