Леди полуночи

Когда Торн вошел в нее полностью, а потом ритмично и осторожно начал двигаться, боль немного отступила, но не настолько, чтобы она могла успокоить его, что с ней все в порядке.

Он тихо выругался, и Кейт спросила:

– Я сделала что-то не так?

– Ты чудо, а я чудовище. Ненавижу себя за то, что сделал тебе больно. Прости.

– А я ни о чем не жалею, да и боль уже не такая сильная. Мне нравится это новое ощущение, когда ты там, во мне, нравится, что я могу вот так удерживать тебя сколько захочу. – Убрав волосы с его лба, она пристально посмотрела ему в глаза. – Сэмюэл, я люблю тебя.

– Не говори так. – Хоть он и возразил, но снова двинул бедрами, медленно, глубоко проникая в нее.

Ей это показалось скорее сладкой мукой, чем мучительной пыткой, и она лукаво улыбнулась.

– А почему нет? Боишься, что придется ответить мне тем же самым?

Напрягая бедра, он вошел в нее так глубоко, насколько это было возможно.

– Я люблю тебя, – повторила она в такт его движению.

Нахмурившись, Торн приподнял бедра, остановился, словно взвешивая, стоит ли удовольствие, которое получит, той боли, которую ему придется испытать, услышав от нее то, что не хотелось слышать.

Ее не запугаешь яростными взглядами. Это была сделка: если ему нужно ее тело, то пусть примет и сердце.

Стиснув зубы, Торн так резко вошел в нее, что, задохнувшись, она до боли вцепилась ему в плечи.

Он взвинтил темп, отчаянно вколачивая в нее бедра, как будто желая заставить взять назад свои слова.

Кейт обхватила его ногами за талию, а руками обняла за шею. Ее слова превратились в речитатив, ритм которому отбивали движения его бедер. Если потребуется, она будет колотиться об эту стену всю ночь, только чтобы разрушить ее до основания.

Слова превратились в стон, стон – в крик:

– Люблю тебя! Люблю! Тебя!

Его лицо походило на маску агонизирующего наслаждения, а может, агонии в наслаждении. Брови поднялись в предвкушении, а потом неожиданно нахмурились, образовав одну сплошную линию.

И тут все кончилось.

Он резко вышел из нее, перекатился на бок и, отвернувшись, отдал свой последний, прекрасный порыв страсти льняной простыне. Кейт попыталась себя успокоить тем, что беременность в любом случае была бы сейчас совсем не ко времени, он побеспокоился о ее здоровье и добром имени даже в такой момент.

И все равно не смогла сдержать недовольство – он должен ей принадлежать.

Опустошенный и обессиленный, Торн рухнул с ней рядом, и Кейт, повернувшись, обняла его, погладила шрамы на спине, дожидаясь, когда он восстановит дыхание и сможет что-нибудь сказать.

Спустя какое-то время он приподнялся на локте, глядя на нее, хотя грудь его все еще резко вздымалась, а глаза оставались темными и бездонными от страсти.