Лучше подавать холодным

Когда сам еще был любим, внушал восхищение и страх. Так давно, что теперь казалось, будто это было вовсе не с ним.

Возле зубчатого парапета на фоне голубого неба неподвижно стояла Монца. Меч ее и вытянутая левая рука составляли единую прямую линию от плеча до кончика клинка. Ярко сияла сталь, лучился кровавым светом рубин на пальце, блестела кожа от пота. Безрукавка прилипла к разгоряченному телу. Коска подошел ближе, поднес ко рту винный кувшин, невозмутимо сделал большой глоток, и Монца опустила меч.

– Все гадала, долго ли ты продержишься.

– Это всего лишь вода, как не жаль.

Разве ты не слышала моей торжественной клятвы никогда больше не прикасаться к вину?

– Много раз, только проку было мало.

– Я медленно и мучительно исправляюсь.

– И это слышала, а проку видела еще меньше.

– Что должен сделать человек, чтобы его восприняли всерьез, наконец?

– Может, хотя бы раз в жизни сдержать слово?

– О, мое хрупкое сердце, разбитое в прошлом не единожды! Выдержит ли оно такой удар? – Он водрузил ногу на зубчатый парапет рядом с Монцей. – Знаешь, я ведь родился в Виссерине, всего за несколько улиц отсюда.

Счастливое детство, увы, сменилось бурной юностью, полной нечестивых приключений. Одно из которых и вынудило меня бежать из города и пытать счастья в качестве наемника.

– Вся жизнь твоя полна таких приключений.

– И то правда. – Приятных воспоминаний у него и в самом деле было немного. И большинство их, как понял Коска сейчас, бросив взгляд на Монцу, было связано с ней. Большинство лучших мгновений его жизни и… самое худшее. Он коротко вздохнул и, приложив к глазам руку, посмотрел на запад, где за серой городской стеной начиналось лоскутное одеяло полей.

 – Не видать еще наших талинских друзей?

– Скоро будут. Генерал Ганмарк не из тех, кто опаздывает на поле битвы. – Она сделала паузу, хмурясь, как всегда. – Когда ты собираешься сказать то, что говорил мне как-то раз?

– Ну, это ты и так знаешь.

– «Никогда не доверяй своему нанимателю». – То был урок, полученный им от герцогини Сефелины Осприйской и дорого ему стоивший. – Сейчас жалованье тебе плачу я.

Коска заставил себя улыбнуться, несмотря на боль в растрескавшихся губах.

– Но ведь наша подозрительность в совместных делах всегда на высоте.

– Конечно. Я тебе дерьмо свое не доверю сбросить в реку.

– Экая досада. Твое дерьмо наверняка пахнет розами. – Он прислонился к парапету, посмотрел, щурясь, на солнце. – Помнишь, как мы, бывало, фехтовали по утрам? До того, как ты стала слишком хороша.

– До того, как ты стал слишком много пить.

– Но ведь тогда я уже не мог фехтовать как следует, не так ли? Всему есть предел, в том числе и желанию человека позориться перед завтраком.