Меченый

И в центре этого дела, кружащегося вокруг меня, сидел я, думая об имени на моей груди, думая, что Шанталь Эдер сможет как-то изменить мою судьбу.

Все это могло оказаться трогательной фантазией самого низкого пошиба, но каким-то странным образом Шанталь Эдер действительно изменила мою жизнь.

Татуировка появилась на моей груди в достаточно неподходящее время. Именно тогда я вел деликатные переговоры, которые взорвались скандалом, – отсюда буря в СМИ и прямые угрозы. Но мне следовало бы предугадать, что грядут неприятности, потому что дело началось зловеще: мне пришлось побывать у старой вдовы-гречанки с искривленными артритом руками и зловонным, как у смерти, дыханием.

– Подойдите ближе, мистер Карл, – сказала Занита Калакос, усохшая старуха, каждый хрипловатый выдох которой мог стать последним. Она сидела на кровати, опираясь на подушки. Кожа у нее была тонкой и сухой, как пергамент, акцент – таким же заметным, как волоски на ее подбородке.

– Зовите меня Виктор, – предложил я.

– Хорошо, Виктор. Я не могу тебя разглядеть. Подойди ближе.

Она не смогла меня разглядеть, потому что свет в маленькой спальне был выключен, шторы задернуты. Комнату освещало только дрожащее пламя свечи у постели и тлеющая ароматическая палочка.

– Не бойся, – сказала она. – Подойди поближе.

Я стоял у двери, поэтому сделал шаг вперед.

– Ближе, – сказала она.

– Поближе. Принеси стул. Дай мне дотронуться до твоего лица, почувствовать, что лежит у тебя на сердце.

Я принес стул, поставил около постели, сел и наклонился вперед. Она провела пальцами по моему носу, подбородку, глазам. Кожа на руках была грубой и одновременно маслянистой. Впечатление было такое, будто к тебе прикасается угорь.

– У тебя сильное лицо, Виктор, – сказал она. – Греческое лицо.

– Конечно, а ты как думаешь? Я должна открыть тебе одну тайну.

Она взяла меня за шею и с неожиданной силой притянула к себе.

– Я умираю, – прошептала она.

Я ей поверил, да, поверил, потому что уловил в ее дыхании гниение и распад, запах маленьких существ, копошащихся в земле, запах запустения и смерти.

– Я умираю, – повторила она, притянув меня ближе, – поэтому нуждаюсь в твоей помощи.

Меня втравил в это дело отец. Он попросил навестить Заниту Калакос в качестве одолжения, что было удивительно само по себе. Отец никогда не просил об одолжениях. Он был человеком старой закалки, не просил ничего и ни у кого: ни совета, как выбраться на дорогу, если заблудился, ни денег, если оставался без гроша в кармане, ни помощи, когда оправлялся после операции на легких, которая спасла ему жизнь. Последний раз он попросил меня об одолжении во время футбольного матча, после того как я сделал блестящее замечание об эффективности нападения против двух линий защиты.