Мёртвое озеро

Ты собираешься удрать в свой тихий сельский уголок и молиться, чтобы я не выполнил свою угрозу. Ты будешь сидеть и дрожать день, может быть, два. Потом ты поймешь, что не можешь рассчитывать на мою добрую волю, и тогда ты схватишь моих детей и побежишь прочь – снова. Ты знаешь, что разрушаешь их этим постоянным бегством и прятками. Ты думаешь, они не сломаются? Брэйди становится тихим безумцем, а ты даже не видишь этого. Но я вижу всё. Яблочко от яблони недалеко падает. И ты продолжишь убегать, рвать на части их жизни и обрекать их на очередной виток спирали, ведущей вниз…

Я вешаю трубку прямо посреди его спокойного, зловеще ровного монолога, встаю и смотрю на него сквозь грязный пластик.

Другие люди прижимались к этой перегородке. Я вижу следы потных ладоней и размазанные отпечатки губной помады.

Слюна ударяется о плексиглас и стекает вниз. От этого кажется, что Мэл плачет, вот только с его лица не сходит тошнотворная улыбка. Меня охватывает неодолимое отвращение ко всему этому: к запаху пота и моющего средства, которым пропиталось это место. К свежей крови, капающей с подбородка Мэла.

К тому, как его голос по-прежнему проползает в мое сознание, заставляя дрожать от страха и омерзения и сомневаться в себе – потому что когда-то я верила этой твари.

Он продолжает что-то говорить в переговорник, но я больше не снимаю трубку. Я кладу обе руки на конторку и смотрю в глаза монстру. Человеку, с которым я состояла в браке. Отцу моих детей. Убийце более чем дюжины девушек, чьи тела, погруженные в воду, медленно-медленно разлагались там. Одну из них так и не смогли опознать. От нее не осталось даже памяти.

Я ненавижу его с такой силой, что мне кажется, будто я умираю. Я ненавижу и себя тоже.

– Я тебя убью, – говорю я, артикулируя это так отчетливо, что знаю: он разберет это даже через звуконепроницаемый пластик. – Ты поганый гребаный монстр.

Я отлично понимаю, что мои слова записывает камера, установленная высоко над головой в защитном шаре. Мне плевать. Если я когда-нибудь окажусь по другую сторону перегородки, может быть, это будет просто цена, которую я должна заплатить, чтобы защитить своих детей.

Я прекрасно могу жить с этим.

Он смеется. Его губы расходятся, и я вижу темный провал его рта. Я вспоминаю, что он кусал своих жертв, выгрызая у них куски плоти. Мне кажется, что тогда его глаза были такими же, как сейчас, когда он смотрит на меня, пытаясь разлепить опухшие от кровоподтеков веки. Это абсолютно нечеловеческий взгляд.

– Беги. – Я вижу, как он произносит это, артикулируя так, чтобы я могла прочесть по губам. – Убегай.

Но вместо этого я иду прочь. Медленно. Спокойно.