Keeping 13

— Все в порядке, — прошептала она, обнимая меня, проводя пальцами по моим волосам. — Все будет хорошо.

Я хотела бы, чтобы я могла держать свой собственный вес и не опираться на маму. Я не хотела ее прикосновений, но внутри меня ничего не осталось.

Последнее, что я запомнила перед тем, как меня окутала тьма, было прикосновение моего брата, когда он заключил меня в свои объятия, а затем звук его голоса, когда он прошептал мне на ухо слова ""не покидай меня"".

2

ЯЙЦА ВЫШЕ

ДЖОННИ

Никакого регби по крайней мере в течение шести недель.

Отец.

Постельный режим в течение семи-десяти дней.

Отец.

Твои ноги не коснутся травы до мая.

Отец.

Разрыв приводящей мышцы, спайки и спортивная пубалгия.

Отец.

Реабилитация.

— Черт! — Кутаясь в одеяла вокруг своего тела, я запрокинул голову и подавил рев, зная, что если у меня случится еще одна вспышка гнева, мне снова дадут успокоительное. Я ходил по тонкому льду с медсестрами, расположенными дальше по коридору от моей палаты. Когда я встал с кровати, чтобы отлить, и рухнул на пол рядом со своей кроватью, меня занесли в черный список. Мне устроили взбучку за то, что я не попросил о помощи, напомнили, что у меня есть катетер, а затем сделали еще один укол того, что, черт возьми, они продолжали вливать мне в капельницу.

Они сказали мне, что это от боли, но я заподозрил неладное. Я был под кайфом. Никому не нужно было такое количество лекарств в организме. Даже мне, придурку с самопровозглашенным сломанным членом. — Иисус, блядь, Христос!"

"Сморгнув расплывчатость, я попытался сфокусироваться на стене напротив моей кровати с вмонтированным в нее телевизором и Пэтом Кенни, ведущим программы «Позднее позднее шоу», но это было бесполезно.

Я продолжал отключаться, мои мысли возвращали меня к тому единственному слову, которое преследовало меня, крутилось в моем мозгу, как заезженная пластинка.

Отец.

Отец.

Отец.

— Прекрати! — Я сердито зарычал, хотя был один в комнате. — Просто, блядь, прекрати разговаривать.

Мой разум играл со мной злые шутки, заставляя меня чувствовать тревогу и напряжение, и у меня было самое неприятное чувство внизу живота.

Мое беспокойство было настолько сильным, что я мог ощутить его на вкус.

Обезболивающие, черт возьми.

Это было то, что взбесило мою голову.

Меня никто не слушал.

Я продолжал говорить всем, что что-то не так, и они в ответ говорили мне, что все в порядке, а затем вводили мне еще какую-то чертовщину, которая в данный момент текла по моим венам.

Я знал, что они ошибаются, но я не мог видеть ясно, не говоря уже о том, чтобы понять смысл своего беспокойства.

Чем больше они не воспринимали меня всерьез, тем больше я беспокоился, пока не начал тонуть в беспокойстве по поводу чего-то, чего не мог точно определить.

Это было чертовски ужасное чувство.