Отверженная

Думал, что все это игра, правда? Но теперь все встало по своим местам, и мы оба поняли, что никто из нас не врал. — в памяти вплыли Максим, и сердце покрылось вязкой пеленой печали. С одной стороны, я злилась на него за предательство и обман, но с другой… С другой стороны, он поступил так, как должен был любой родственник. Стал на сторону близкого, несмотря ни на что.

— Твой ответ: да или нет?! — холодно отчеканил Шакалов, словно остатки его терпения уже превратились в песок. Он нарочито медленно встал с постели и увидев испуг в моих глазах, язвительно протянул: — Что же, мне кажется, ты определилась.

— Определилась?.. — впервые сознание казалось таким ясным, как никогда. Странный, чертовски тяжелый и изматывающий день заставил меня постареть. Я ощущала себя пожилой, побитой жизнью и событиями женщиной, которая устала бороться. Устала…

Сознание просило меня человека, которого можно было обнять, поцеловать и поплакаться в жилетку. Но такого не было. По сути, весь мир отвернулся. И теперь выбор стоял: принять предложение Шакалова или сойти с ума.

Но соглашение на покорность подписывалось кровь, а печатью была моя душа. Я могла отречься от нее, с годами привыкнув к Шакалову, живя с ним, потому что… так надо? Наверное, могла бы.

И сейчас я не хотела больше боли. Не смогла бы выдержать. Закрыла глаза, и сосредоточилась на эмоциях. Выбрав самые яркие из них, потратила около минуты чтобы отключить их. Странно, что это получилось так легко. Никакой любви, жалости, сострадания. Просто пустота в душе. Глубокая яма, с которой сквозит. Ничего в ней больше нет и ничего не нужно.

Все вокруг стало неважным. Все поменяло свет. И когда я открыла глаза, то была уже другим человеком. Возможно, этого и хотел Шакалов — заставить меня отречься от всего, включая эмоции. И я сделала это, спасаясь от сумасшествия.

— Я согласна на все твои условия. — холодно отчеканила я, открывая глаза. Теперь взгляд был прикован к отражению девушки на потолке. Она была другой. Ее глаза были пустыми, уставшими, с легкой поволокой и безразличием ко всему живому. — На все, если ты гарантируешь мне, что не тронешь ребенка. Доведение до выкидыша тоже считается.

— Это и подразумевается. — немного мягче протянул мужчина и шагнул вперед. Кирилл провернул ключ, замок щелкнул, а мои кандалы упали на пол, освобождая меня раз и навсегда. Руки ныли, запястья чесались, но я не спешила что-то делать, продолжая лежать так, как и лежала. Боль больше не имела значения, она тонула в моей черной дыре и терялась в пустоте. — Теперь твоя часть уговора.

Помню, как тогда я просто кивнула, резко поднимаясь с постели, словно запрограммированный робот.