Отверженная

На пол полетел пиджак, запонки и рубашка, обнажая его идеальное накачанное тело, где каждая мышца была прорисована, как на уроке анатомии. — Надеюсь моя подруга не пострадала?

— Что ты, Черничка. Я выкупил у нее свое же украшение! — обнажая белые зубы, нарочито спокойно протянул мужчина. — Скажи спасибо, что я могу наказать тебя иначе, чем остальных.

— Лучше бы ты меня избил… — прошептала я себе под нос, но Шакалов услышал. Он ловко расстегнул штаны, позволяя тем упасть на пол, затем переступил и шагнул ко мне. Кирилл медленно оказался сверху, утопая в пышном платье, но не спеша его снимать. Его пальцы скользили по коже, залезая куда угодно, ведь запретить ему уже никто не мог. Я же закусила губу и молчала, ожидая, когда его азарт кончится… Как вдруг пальцы добрались до шеи, сжимая из все сильнее и сильнее. Глаза Кирилла оказались напротив моих, словно требуя чего-то, ожидая или даже прося… Но я не знала, чего он хочет, а пальцы его сжимались все больше и больше. Дыхания не хватало, легкие жгло, а легкое головокружение делало мир вокруг белой пеленой. Возможно мне не следовало этого говорить, но слезы уже выступили на глаза, а внутренне достоинство не разрешало извиниться и попросить отступить: — Мне кажется, если бы у Коронова был выбор: трахаться с тобой или умереть, он бы по-прежнему валялся расчлененный на трассе.

Кирилл усмехнулся, но не сказал и слова, словно не ожидал от меня ничего другого.

— И это твой выбор?.. — в ответ выплюнул Шакалов, на долю секунды отпуская пальцы и снова сжимая. Немного воздуха проникло в легкие, позволяя быть в тонусе, но не переставать мучиться от жажды. — Ты постоянно выбираешь не тех людей и не ту сторону. Максим бы никогда меня не предал. Никогда. Даже есть его слюни на тебя будут, как у сербернара — он преданный пес.

— Ты называешь брата — псом? Очень… по-семейному! — съязвила я, когда он снова дал возможность вдохнуть.

— Ты не поняла главное, Черничка. Ты должна принять сторону. Раз и на всегда. — Кирилл разжал пальцы и привстал. Теперь он возвышался надо мной, а ширинка его боксеров была прямо напротив моих губ. Шакалов смотрел на меня снизу в верх, рассекая холодным тоном воздух: — Я зол на тебя. Очень! Хочу оставить тебя так на сутки, а может и двое. Наверняка за это время ты поймешь, что со мной лучше не шутить. Но параллельно тебя может тошнить, хотеться в туалет… Сама понимаешь. Эти двое суток станут для тебя вечностью и худшим воспоминанием в жизни… НО! Есть и другой вариант. В котором ты перестаешь вести себя, как сука и слушаешься.

Я была готова пролежать так, хоть всю жизнь, лишь бы не идти на поводу у этого беса. Готова!.. Но где-то там, на заднем плане, здравый смыл шептал, что сейчас я в ответе не только за себя.