Пламя и цветок

Движения крошечного ротика наполнили Хэзер радостью и она с любовью взглянула на сына. Ей казалось, что малыш поразительно похож на отца; его головку покрывали мягкие черные волосы, а маленькие бровки были сведены в точности как у Брэндона. С материнской гордостью Хэзер считала его самым красивым ребенком в мире.

— Как он хорош, не правда ли, Брэндон? — спросила она, подняв глаза на мужа.

Хетти поспешила выдворить Мэри из комнаты и вышла сама.

— Да, Хэзер. — Брэндон потянулся и вложил палец в крошечный кулачок малыша. Кулачок решительно сжался, и Брэндон улыбнулся от удовольствия.

Он вновь взглянул на жену и почувствовал, что тонет в глубинах ее глаз. Почти не сознавая, что делает, Брэндон склонился, словно завороженный этими синими озерами. Свободной рукой он обнял Хэзер за плечи, нашел губами ее рот, и Хэзер прикрыла глаза. Брэндон почувствовал, как ее губы теплеют и подрагивают, затем они приоткрылись и ответили на его поцелуй. Под рукой Брэндона, лежащей на ее груди, сердце забилось сильнее.

От страстного поцелуя у Хэзер перехватило дыхание. Она слишком остро ощущала прикосновение его рук и жадного рта.

— Из-за тебя я совсем забыла про ребенка, — вздохнула она, когда губы Брэндона скользнули по ее шее. — Как мы назовем его?

Брэндон отстранился и задумался.

— Если не возражаешь, я назвал бы его в честь моего друга, которого уже нет в живых. Он погиб несколько лет назад, во время пожара. Я восхищался этим человеком, но должен предупредить тебя, что он был французом и притом гугенотом. Возможно, как англичанка, ты не захочешь давать сыну его имя.

— Вы забываете, милорд, что я не более англичанка, чем вы, — возразила Хэзер.

— Борегар. Борегар Грант, — ответил Брэндон. Хэзер несколько раз повторила это имя, словно пробуя его на слух, затем кивнула:

— Красивое имя, мне нравится. Значит, нашего малыша будут звать Борегар Грант Бирмингем.

Высвободив палец из кулачка сына, Брэндон открыл ящик стоящего рядом с кроватью комода, вытащил длинный футляр и протянул его Хэзер.

— Мадам, это вам, с признательностью за сына.

Он открыл футляр, и Хэзер уставилась на лежащее внутри ожерелье. Две длинные нити крупных, тщательно подобранных жемчужин скреплялись вместе большим рубином в золотой оправе.

— О, Брэндон, какая прелесть! — выдохнула она. Брэндон взглянул на ее обнаженную грудь и хрипловато произнес:

— Мне кажется, что жемчуг подчеркнет прелесть твоей кожи лучше, чем бриллианты.

Хэзер почти ощущала, как он ласкает ее взглядом. На нее нахлынула радость, сердце вновь забилось, но Брэндон вдруг отвернулся.

— Мне надо переодеться, — заметил он, поднимаясь. — Сдается, что Абигайль не терпится взглянуть на ребенка.