Провинциальная история

Эльжбета Витольдовна ведьмою была не только по дару, но и по состоянию души, что весьма охотно признавали многие ее знакомые. Большею частью, конечно, не в глаза, ибо говорить подобное прямо дозволено было лишь Марьяне Францевне, старой подруге и, что характерно, еще одной ведьме немалой силы.

— Ах, дорогая, как-то ты нынче сделалась бледна, — Марьяна Францевна обладала той старомодной пышностью и любовью к пирожным, которую позволяла себе не скрывать и в нынешний век модной худобы.

Она вообще позволяла себе непростительно много.

К примеру, не пудрить лицо.

Не укладывать волосы «волною».

Носить платья в старом стиле. И высказывать собственные мысли людям прямо, не отвлекаясь на изящную словесность. Как правило, ее формулировки были точны и весьма болезненны.

В общем, Марьяну Францевну любили ничуть не больше ее закадычной подруги.

— Голова болит, — призналась Эльжбета Витольдовна, кутаясь в легчайшую шаль. — Зябко.

Вот Марьяна Францевна, напротив, маялась жарой. И шелковая рубаха её, и летник из легчайшего атласу успели пропитаться потом.

Все это ложь, что ведьмы не потеют.

— Устала я, — Эльжбета Витольдовна без сил упала в кресло, которое стояло подле открытого окна. За окном кипело лето, наполняла честный Китеж-град солнцем и теми характерными летними ароматами, отнюдь не самыми приятными. И пусть минули те времена, когда на улицы выливались нечистоты, но…

Рыба, запах которой доносился с рынка, и вроде не близок тот был, а вот поди ж ты. В этой смеси запахов как-то терялись ароматы роз, высаженных перед ведьминым особняком. И пусть разрослись они густо, заслоняя дом и хозяйку его от прочего города, но… густоты, похоже, недоставало.

Марьяна Францевна поднялась, подошла к стене и, сдвинувши портрет Государя, погладила неприметную дверцу. Скрывались за нею бумаги важные, деньги и, что самое главное, бутылочка вишневой наливки.

— Утро еще, — заметила Эльжбета Витольдовна с некоторым сомнением. И поглядела на Государя, который в свою очередь взирал на ведьм с отеческою снисходительностью. Виделось ей в премудрых очах его понимание: мол, у всех случаются дурные дни.

— Можем обеда подождать, — Марьяна Францевна наполнила высокие хрустальные рюмки до верху. И бутылку в тайник убирать не стала. Чуялось, день и вправду не задался, а стало быть, пригодится еще.

— Не стоит, — отмахнулась Эльжбета Витольдовна, шаль поправляя.

Сама-то она, в отличие от подруги, была высока и сухопара, что в годы молодые служило причиною многих печалей, ибо тогда-то аккурат ценилась в женщинах приятная глазу пышность. Ныне же, повзрослевши, помудревши и осознавши, что внешность в ведьме не главное, Эльжбета Витольдовна даже полюбила подчеркивать свою нехорошесть нарядами, которые были равно строги и скучны.