Раздевайся, Семёнова!

– А во-вторых… ну и что, что ты голая?

Ничего себе подходцы! Я даже стесняться перестала от возмущения.

– Что значит – «ну и что»?! Я вам нудистка, что ли – голышом на людях шастать?

– Катерина… – по тону я поняла, что он почти смеется, и сердито отвернулась, хотя от звука моего имени, произнесенного им, стало неожиданно тепло и приятно.

Я с опаской повернула к нему голову и уставилась в расширенные, шальные зрачки.

– Не пройдет и получаса, как ты будешь лежать подо мной… или сидеть на мне… И тебе будет совершенно наплевать, голая ты, раздетая или в парандже… А я буду смотреть между твоих ног и видеть абсолютно все, что мне захочется, с самых разных ракурсов. В чем смысл твоего сворачивания в позу младенца?

– Какая прелесть… – заметил он с восхищенными нотками в голосе. – У тебя даже уши покраснели.

А потом, твердо взяв меня за запястья, развел руки в стороны и поднял их вверх.

Дыхание тут же застряло у меня в горле, вырвавшись спустя секунду прерывистым, судорожным вздохом… Я зажмурилась, зная, что расстегнутый лифчик подтянулся вверх – царапает кромкой кружева напряженные соски, выставляя их напоказ…

– Семёнова… – уже серьезным голосом позвал меня он.

Я приоткрыла один глаз. Виктор Алексеевич смотрел на меня так строго, как если бы стоял у доски, возмущаясь, что я не слушаю. Вот-вот начнет по предмету гонять…

– Сними лифчик. Сама.

В его голосе было что-то, чему совершенно невозможно было не повиноваться – какие-то совершенно новые, напряженно-ледяные нотки. Он разозлился на меня, тоскливо подумала я, дрожащими руками стягивая бретельки лифчика с плеч.

Кожа тут же покрылась гусиными цыпками.

Я испуганно подняла на него взгляд.

– Пожалуйста… Я не могу… Не так сразу…

– Трусы. Вниз, - тем же голосом повторил он. – Если не хочешь, чтобы наше первое свидание закончилось для тебя пылающей от моего ремня задницей.

Господи, ну как же так? За что он меня так мучает?..

Закусив губу, я потянула вниз полоску трусиков.

Он не помогал мне – просто смотрел.

А вот я не смотрела – ни на то, что делаю, ни уж тем более на него. С плотно закрытыми глазами я стянула трусы до колен и вновь попыталась закрыться, свернувшись калачиком.

Но он не позволил – силком распрямил мои ноги, вытягивая их параллельно кровати. Дождавшись, пока все мое белье не окажется в кучке на полу, заставил меня открыть глаза… и я обомлела от его жаркого, по-мальчишески восторженного взгляда.

- Ты – совершенство, Семёнова, - хриплым голосом сообщил мне Виктор Алексеевич. - Маленькое, розовое, стеснительное совершенство.

Не знаю почему, но после такого комплимента мне до жути захотелось его поцеловать. Как будто эти замечательные слова искупали все – принуждение, шантаж, мой собственный жгучий стыд...