Рыцарь умер дважды

Задрожали твои ресницы, и тени от них на бледном лице, и темный мир вокруг.

— Ты сбежала. Ты столько пряталась от меня за другими. Ты изменилась…

Кончиками пальцев — по твоему подбородку, шее. Страх бился там, в жилах, вливался в мой пульс. Затаенная, не изжитая ярость вторила: крепче, сдавить, до хрипа. Не слышать, не слышать… я не желал слышать ее. Только тебя.

— Скажи правду, Жанна.

Ты опустила руки. Остался лишь один доспех, за которым ты еще силилась спрятаться.

— Я не боюсь тебя. — Голос был едва различим, но из него исчезла дрожь.

Снова ложь. И для нее я еще недостаточно ослеп.

Вздох. Ты опустила веки на один тяжелый миг. Я по-прежнему касался тебя, слышал стук твоей крови, понимал: в любое мгновение рассудок может меня предать. Твое дыхание, запахи вина и дыма — слишком близко, слишком долго. Слова «Не мучай меня» повторил внутри мой собственный голос, и каждое вонзилось в плоть, каждое — в одно и то же место, каждое — в зажившую рану над левой лопаткой.

— Я не боюсь тебя, — тихо повторила ты. — А боюсь того, какой становлюсь с тобой. Очень боюсь. Я… — ты запнулась. — Господи, я…

Я еще недостаточно ослеп. Нет… я давно стал безнадежно слепым.

— Я ведь одержима тобой. — Пальцы сжались на моем вороте, отчаянно встряхнули, точно ты пыталась меня разбудить и не могла. — Я забываю дом. Веру. Забываю все. Ты не видишь, Злое Сердце? — Пальцы встряхнули еще раз, совсем слабо. — Мне так страшно…

Вздох. Руки упали; с этим движением тебя покинули силы. Ты склонилась вперед, припадая к моей груди, и застыла — чья-то святыня, чья-то надежда, чья-то дочь, безропотно отдавшая себя мне, мне одному. Безропотно отдавшая… Нет, иначе: вросшая в меня, мою душу, мою судьбу. Нас обступила ночь Созидания. И ее древней священной силы наконец хватило, чтобы разорвать круг и замкнуть иной.

…Я целовал твои волосы, скулы, уголки горестно сжатого рта, — а потом ты сама лихорадочно, будто погибая без воздуха, прильнула к моим губам. Я касался металла на твоих предплечьях: ледяная чешуя, нашитая на грубую материю, все еще разделяла нас, пока дрожащими руками ты не попыталась снять облачение. Казалось, оно сковало тебя: ты не могла справиться с ним, резала об острые пластины пальцы, пока я не помог. Ладони скользнули уже не по доспеху, а по легкой рубашке. Впервые. Я не позволял себе даже вообразить теплую нежность твоей кожи, не представлял, как ослаблю шнуровку у груди, не знал: довольно будет обнажившегося плеча, чтобы забыть себя самого.

Я не ощутил, как порвалась нить обережных бус, когда ты потянулась к моему длинному верхнему одеянию. Я едва помнил, как сам снял его, как осыпался с шеи костяной амулет, как упали несколько сломанных перьев с воротника. Неважно. Неважно, ведь они меня не спасут.