Рыцарь умер дважды

И даже не заслуживаю права звать домом их дом.

— Здесь никто не упокоился, патер. — Я произнес это, тихо приблизившись, когда пламя уже сдалось. — Ни единой души. Все обошлось.

— Но ведь всем нужна молитва, — отозвался священник, еще довольно молодой, лишь с проседью на висках, и блекло улыбнулся. — Во всяком случае, тем, кто наделен душой.

— Разве не все мы наделены ею?

И, развернувшись, он пошел прочь. Чтобы спустя несколько часов появиться снова, рядом с телом того, в чью лавку ночью явились летучие чудовища. Чтобы глядеть на меня и задавать раз за разом вопросы: «Кто воздаст за кровь?» и «Кто повинен в ней?». Я мог лишь слушать, давать пустые обещания, а потом… сбежать сюда. Чтобы метаться зверем, и кричать в пустоту, и упасть, и не подниматься, пока не уймется тошнота, не схлынет желание: в омут, прямо сейчас, на самое дно. Однажды я нашел здесь силы и ответы, но ныне — только муки и застрявшее в горле «За что?». И черепа из-под земли откликаются смехом: «Ты сам это выбрал, сам, забыл?»

И под сенью леса, коленопреклоненный и захлебывающийся, я вспоминаю.

…Моя мать, Маленькая Серая Белка, вырезала игрушки — зверей, которые казались живыми. Этим она славилась, но порой, найдя понравившуюся деревяшку, садилась совсем за другое, за человечьи силуэты: мужчину, распятого на кресте, и женщину, покрывшую волосы платком и качающую младенца. Она носила их в город. И их охотно обменивали.

— Кто это? — спросил я, увидев фигурки впервые, в давнюю холодную весну у реки.

— Белые боги, — отозвалась мать. — Видишь? — Она показала на крошечный, еще безликий сверток у женщины на руках. — Знаешь, что ждет малыша на середине пути?

Я покачал головой. Она странно, бледно улыбнулась и указала теперь на крест.

— Он станет воином? — спросил я. Распятье не ужаснуло меня, но восхитило, в фигуре мужчины я чувствовал какую-то силу. — Великим воином и попадет в плен к врагам?

— Он станет, — в голосе была грусть, и ласка, и что-то, чего я не понимал, — спасителем.

— Но не тем, чью судьбу стоит повторять. Спасенные им предадут его.

Последнее бросил Злое Сердце, проходивший мимо с несколькими связками трав и зачем-то остановившийся. Черные глаза встретились с глазами матери, и та быстро потупилась, занавесилась густыми волосами. Я же глянул на шамана в упор и удержал за подол.

— Почему? Откуда тебе знать?

— Мэчитехьо! — в голосе матери зазвенел вдруг гнев. — Не смей пугать его!

Рассмеявшись, шаман удобнее перехватил травы и пошел прочь. Его черные волосы и вышитая красными нитями одежда развевались, ветер пел в пустотах черепа, украшающего голову. Весеннее солнце тускнело на лезвии каменного ножа — того, которым, по слухам, Злое Сердце отнимал время убитых зверей и забирал себе.