Рыцарь умер дважды

Ты больше не хочешь жить, жрица, так же, как не хотела умирать. Ты похоронена, совсем как я. Не правда ли? Так пусть же играет свирель…

Цветы вянут и меркнут, но я не принес новых. В комнате мягкий полумрак, и кончиками пальцев я изучаю твои спокойные черты. Спи, я не потревожу тебя. Не смею больше, просто буду слушать, как ты дышишь, пока не снизойдет покой. Как пахнут бутоны в твоих волосах. Как хочется коснуться твоих губ. Но письмена пока не обагрила кровь. Скоро, Джейн. Скоро.

Я смотрел на нее, говорил с ней, касался ее, и это походило на пытку. У нее твои глаза и не твой взгляд, твой голос и не твоя речь, твое тело и не твои движения. Пока она плакала на полу тюрьмы, я молился: ни на миг не увидеть в дрожащей девочке тебя, не обмануться, не раскаяться. И я пробудил в ее душе то, что ускоряет бег любого времени: любовь и страх. Любовь к тебе, страх за тебя — все, чем я живу сам столько дней. Я не могу ждать, Джейн, больше не могу. А увидев, как переменилось лицо твоей сестры, как задрожала она от одной тени надежды, я понял, что поступаю даже милосердно. Она верит, Джейн. Я знаю, верит.

Я чувствую: скоро что-то случится. Чувствую по звериному, не видя никаких знаков. Я слышу ее сердце так же, как твое, а сегодня, едва пропали тени башен, услышал стук еще одного, громче и злее. В болотистой низине, среди клубков голодных змей, рвется из-под земли древняя магия, та же, что помогла мне вернуть тебя. Юный вечно живой, вечно мертвый светоч… что-то взволновало его, заставило перестать быть осторожным или попросту лишило способности прятаться. Он жаждет мести, жаждет моей крови. И если не откроются твои глаза, он получит все сполна. Мне есть, что сказать ему… а после оба мы, скорее всего, замолчим навечно.

Но довольно. Вот и он. Голос, который доносит только невзрачное серое перо. Белая Сойка не подвел меня.

Она здесь. Слышишь, Джейн? Твоя сестра вернулась. Пора ее встречать.

Голос был таким и в гнили опутавшей меня болезни. Я слышу его разом отовсюду, хотя уверен: тот, кто столько лет прятался за сказками, прямо передо мной, совсем близко. Заперт, а тюрьму сторожит чудовище. Оно похоже на богов Древнего Египта и одновременно — на порождение снов. Самых дурных, ведь страж и узник — суть одно.

— Я здесь, — срывается с моих пересохших губ. — Здесь. Что мне делать?..

— Помоги. — Голос вдруг стихает, точно силы кончаются именно сейчас. — Я больше не могу, я…

Говорят, темнее всего перед рассветом. А сложнее всего верить в спасение, когда оно близко. Я касаюсь камня, и с противоположной стороны его касается чужая рука: ощущаю это искрой по пальцам, головокружением, но главное — вспышкой в рассекающем лицо шраме.