Сами мы не местные

— Я ничего не поняла, что он говорил!

— А-а… ну да, он из Долхота, они там немного не так говорят… Но всё то же самое, только чуть-чуть звучит по-другому. Ты привыкнешь.

— Надеюсь, — вздыхаю я. Стоило столько времени учить этот долбаный язык, чтобы обнаружить, что у него ещё и региональные диалекты есть! — Так чего он хотел?

— Ему Старейшина Унгуц птичку прислал, что мы сегодня здесь будем…

— Да нет! Это просто говорится так… ну вроде как сообщил или намекнул… То есть, я не знаю, как именно. Может, человека послал, может, позвонил… кто его знает. Поэтому так и говорят, птичку послал, когда не знаешь, как именно. Так вот, он хочет показать нам табун, а ещё говорит, что тут есть постоянные шатры, в которых можно заночевать.

— Хорошо, — киваю. — В постоянном шатре ведь теплее?

— Да, там печка и шкуры на полу.

Я плюхаюсь на сиденье унгуца и с трудом удерживаюсь от того, чтобы немедленно заснуть. Всё-таки тяжело с непривычки шастать по лесу в лыжах. Но, как я понимаю, это не последний на сегодня аттракцион.

Мы взмываем над полем и летим прочь от внушительных гор вдоль берега вслед за едва различимой в снегу фигуркой всадника. Солнце уже намекает, что оно тоже за день нагулялось и хочет баиньки, где-то там, за водным горизонтом. Мы же вызывающе показываем ему хвост и летим к новым приключениям.

Минут через пять мы обгоняем нашего пастуха, он машет нам снизу рукой и указывает, в какую сторону лететь дальше, что мы и делаем. Ещё через пять минут, видимо, прибываем на место.

Здесь снежная гладь подвытоптана, из неё, как луковицы, торчат четыре шатра, у них из вершинок вместо перьев струится дым. Азамат сажает нас в нескольких шагах от крайнего жилища. Вылезать наружу мне очень не хочется, но в шатре спать всё-таки удобнее, чем в кабине, так что мы всё-таки снова вытряхиваемся на снег.

Едва коснувшись ногами земли, я замечаю, что на нас с лаем несутся два пса, видимо, пастушьи помощники. Да как несутся — уши и язык развеваются где-то за спиной, задние лапы вперёд передних, в общем, того и гляди врежутся в бок унгуца. Я порываюсь запрыгнуть обратно в кабину: не то чтобы я боялась собак, но эти уж очень жаждут встречи, на мой вкус.

— Лиза, да чего ты от собак шарахаешься? Они ведь табун охраняют, это свои собаки.

— Ага, только они нас впервые видят, и вряд ли им дали наш словесный портрет.

Азамат только хихикает и отмахивается от меня, а когда собаки подбегают поближе, рявкает на них какое-то жуткое сочетание согласных, которое, видимо, означает «цыц».

Собаки тормозят так, что снег столбом, а правая даже наворачивается через голову. В глазах их сразу воцаряется покорность, мольба о прощении и надежда, а вдруг дадут что-нибудь сгрызть.

— Ничего себе охраннички! — говорю.