Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей

— Самое время, дорогуша, пойти за бывшим мужем… Он — твоя забота, а не я. И я уж сама в силах ответить твоей маме.

Я замираю с открытым ртом. да уж. Забыла на минуту, кто она такая.

Хмурится.

Она смотрит на дверь, куда ушел Павел. Голос ее становится жестче, поучающим:

– Ты сейчас должна быть не здесь, Мира. А с ним. Он сказал «побыть одному»? Не верь. В такие минуты мужчины врут. Они не хотят быть одни. Им страшно. Очень страшно.

— Подтверждаю, — соглашается мой отец и вновь отворачивается к окну, — ты Паше сейчас очень нужна рядом. Не мы, старые и ворчливые, а ты.

54

Я растерянно бреду по бесконечному больничному коридору. Гул вентиляции смешивается с далекими голосами, шагами, звоном тележек.

Запах хлорки, лекарств, чужих духов…

Павла нет. Он исчез, растворился в этой лабиринте белых стен и тяжёлых дверей. «Побыть одному»… Где? В каком углу этой ледяной крепости он спрятался от мира, от страха за отца, который, возможно, умирает прямо сейчас?

То назад оглянусь — только мелькание белых халатов. То приоткрою какую-нибудь дверь — палата с чужими, страдающими лицами, или кабинет с гудящими приборами. Очередная дверь, неприметная, серая. Рывком тяну ручку.

— Ты что тут делаешь? — Резкий голос сзади заставляет меня вздрогнуть и отпрыгнуть от двери.

Оборачиваюсь. Медсестра.

Полненькая, щеки румяные, как яблоки, стрижка химией мелкой волной. Смотрит строго, руки в боки.

— Кого ищешь-то? — переспрашивает она, смягчая тон лишь на капельку. — Уж не того ли грустного красавчика, что во внутреннем дворике сидит?

— Его! Его! — оживляюсь я, уже делая шаг вперед.

— Эх, дура ты, дура! — окликает меня медсестра, качая головой. — Не туда! Сначала к лестнице, да! Но потом — налево! К запасному выходу! Через него — и как раз во дворик выйдешь. Не проскочи!

Спасибо! — бросаю через плечо и уже бегу. Ноги подкашиваются от волнения. Лестница. Поворот налево. Вот он — тяжелый стальной блок двери, покрытый облезлой серой краской. Толкаю изо всех сил — скрежещет, поддается неохотно. Вываливаюсь на маленькое крыльцо.

И замираю на верхней ступеньке.

Воздух!

Чистый, прохладный, пахнущий травой и влажной землей после недавнего дождика. И... тишина. Только шелест листвы над головой, редкое чириканье воробья где-то в кустах, да навязчивый стрекот кузнечика в зарослях у забора. Где-то далеко, за стенами больницы, гудит дорога — ровный, глухой фон.

На второй лавочке под старой раскидистой липой — Паша. Локти уперты в колени, сцепленные пальцы в замок.

Голова опущена. Профиль пусть немного оплывший, но все же резкий, напряженный — скула выдалась вперед, челюсть сжата. Взгляд уткнулся в потрескавшийся асфальт под ногами, невидящий. Весь он — сгусток отчаяния и страха за отца.

Меня не видит. Не слышит. Он там, в своей бездне.

Не бегу к нему.