Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей

— Дорогая, вы хоть понимаете, с кем породнились? Эта ""семья"", как вы изволили выразиться, повязана с нами всем: бизнесом, землями, общими проектами на миллиарды. Они будут не только на этой свадьбе. Они будут на крестинах вашего внука. На юбилеях. Возможно, даже в родильном зале, если потребуется! Так что привыкайте.

Мой папа, стоящий рядом, лишь вежливо, чуть иронично наклоняет голову в сторону Игоря Ивановича:

— Благодарю за столь… наглядный экскурс для новых родственников, Игорь.

Тетка Божены глотает воздух, как рыба, и резко замолкает, отступая в тень. Мария Николаевна вздыхает, поправляя свое бриллиантовое колье. Ее голос звучит громко, назидательно, для всех:

— Вот всегда так. Золушки лезут к принцам, думая только о карете да туфельках. А что за принцем стоит целое королевство, да еще и с драконами — об этом не задумываются. Деньги? Они лишь верхушка. А под ними — люди. И зачастую очень, очень неприятные и опасные."

"Один из организаторов, бледный от напряжения, хлопает в ладоши:

— Господа! Пожалуйста! Свадьба — это праздник любви и верности! Улыбнитесь! Молодожены сейчас выйдут!

Любовь и верность. Эти слова режут слух. Я сжимаю мешочек с лепестками. Сухие лепестки шуршат внутри, как пепел. Я снова смеюсь, резко, вызывающе:

— Праздник любви? — Голос звенит. — Когда скучающий крокодил женится на тупой овце — это не праздник любви! И все вы, — я обвожу взглядом толпу, — прекрасно это понимаете! Я вот уверена, половина из вас уже мысленно делает ставки: когда у новоиспеченной женушки начнется первый нервный срыв? Через месяц? Через неделю? Сегодня вечером?

Из толпы, откуда-то справа, раздается насмешливый выкрик:

— А может, все ждут срыва у бывшей женушки?

— Не дождешься. Я сама из семьи крокодилов.

Слышу щелчок камеры. Кто-то из фотографов запечатлел, как я медленно поднимаюсь по лестнице.

30

Запах лака для волос — едкий, сладковатый, как перезревшие яблоки. Я вставляю шпильку в густые волосы Божены так, что она ойкает и дергается под моими пальцами.

— Алиса! Полегче, криворукая! — рявкает она.

— Тихо, тихо, сестренка, — шиплю я, притворно-ласково, вонзая еще одну шпильку глубже. — Не дергайся, а то фата съедет совсем. Хочешь выйти лохматой курицей? После такого позора? Закрепить надо крепко же…

Она всхлипывает, глядя в зеркало уборной ЗАГСа своим заплаканным, кроличьим взглядом. Визажистка, тихая мышка с дрожащими руками, аккуратно подводит ей тушью ресницы, но они тут же слипаются от новых слез. Жалко.

— Алиса, ты достала! — Божена шипит сквозь зубы, когда я снова нечаянно (или не совсем) царапаю кожу головы острым кончиком шпильки.

— Прости, родная, — бормочу я, притворно виновато, а сама думаю о другом.

О нем. О Павле. Как он сидел в своем кабинете, откинувшись в кресле, пальцы сложены домиком.