Шепот за окном

Он слышит гнусавое гудение мух, бесцельно мечущихся в багровом, словно залитая вином скатерть, воздухе, видит злобное солнце, которое таращится на детей на полу, которые теперь вовсе не дети, а потом почему-то время стало милосердно откатываться назад все быстрей и быстрей. Он отступает назад. Дверь захлопывается. Щелкает замок.

Никому нельзя заглядывать в ад даже одним глазком.

Но нет нужды когда-нибудь опять заглядывать внутрь.

Потом – пляж. Песок под ногами мягкий и мелкий, будто шелковый, горячий от ярко-белого солнца, которое словно полностью заполнило собой небо над головой.

Прямо перед ним море – пена из серебряных перьев. Женщина сидит рядом с ним так близко, что он может почувствовать, как тонкий пушок на ее голой руке щекочет его кожу. В другой вытянутой руке она держит фотоаппарат, нацеленный на них обоих. Он изо всех сил старается улыбаться, щурясь на солнечный свет. Как он был счастлив в тот момент – тогда он этого не сознавал, но это было так… Он так сильно ее любил, но по какой-то причине никогда не знал, как это выразить. Сейчас знает – это же совсем просто! Когда щелкнул фотоаппарат, он повернул голову, чтобы посмотреть на женщину, и дал себе разрешение прочувствовать эти слова, а также произнести их.

А вот – дом. Неуклюжий, уродливый и буквально пропитанный ненавистью – во многом как и тот человек, который, как он знал, обитал в нем, – и хотя ему очень не хочется туда заходить, у него нет выбора. Он совсем маленький – теперь уже опять ребенок, – и это его дом. Входная дверь противно скрипит, ковер под ногами выдыхает клубы пыли. Воздух густой и серый от обиды. В передней комнате возле горящего камина сидит в кресле желчный пожилой мужчина; его огромное пузо так выпирает из-под грязного джемпера, что лежит у него на бедрах.

На лице мужчины злобная ухмылочка. Она на нем всегда, есть повод или нет.

Что он за разочарование! Мужчина давно понял, насколько он никчемный, и что бы Пит ни делал, все это всегда недостаточно хорошо.

«Ты не знаешь меня», – думает он.

«И никогда не знал».

В детстве его отец был для него языком, на котором он не умел разговаривать, но теперь-то он знал его в совершенстве. Этот человек хотел, чтобы он был кем-то другим, и это сбивало с толку.

Но теперь он мог прочитать книгу своего отца целиком и знал, что ничего из этого никогда не имело отношения к нему самому. Его собственная книга – совершенно отдельная, и всегда такой была. Ему всегда всего-то надо было быть самим собой, и просто потребовалось время – слишком много времени, – чтобы понять это.

Вот детская спальня, крошечная, без единого окна, всего лишь вдвое шире узкой кровати.

Он лежит, глубоко вдыхая вдруг странно знакомый запах простыней и подушки.