Те, кто уходит и те, кто остается

Я старалась не обращать внимания на боль в ноге, но она вернулась и становилась все сильнее. Я делала вид, что все нормально, и изматывала себя тяжелой работой. В доме не было лифта, и я таскала по лестнице коляску с ребенком, сумки из магазина, убирала квартиру, готовила еду и думала о том, что старею раньше времени и становлюсь страшной, как женщины из нашего квартала. Когда отчаяние достигало пика, мне непременно – именно в этот момент – звонила Лила.

Энцо был единственным, о ком она отзывалась уважительно; вспомнив о нем, следом непременно спрашивала меня о Пьетро.

– С мужем все хорошо?

– У нас с Энцо тоже.

Она вешала трубку, а у меня в памяти немедленно вставали и часами не уходили картины прошлого: наш старый двор, наши опасные игры, моя кукла, которую она бросила в подвал, темная лестница, ведущая к двери дона Акилле, свадьба Лилы, ее благородство и ее подлость, ее роман с Нино. Она не переносит моих удач, в ужасе думала я, она хочет, чтобы я всегда была рядом, слушалась ее, помогала ей и участвовала в ее жалких войнах против квартала. Потом я сама себя одергивала: «Какая я дура, что за чушь я несу! Стоило столько учиться!» – и продолжала делать вид, что полностью владею ситуацией.

Сестре Элизе, которая часто мне звонила, я рассказывала, как это прекрасно – быть мамой. Как-то позвонила Кармен Пелузо, сказала, что выходит замуж за рабочего с автозаправки. «Отличная новость, – воскликнула я, – поздравляю! Будьте счастливы! И передавай привет Паскуале. Как он там, кстати?» Мать звонила редко, и перед ней я тоже изображала безоблачное счастье. Только один раз я не выдержала и спросила: «А что у тебя с ногой? Давно ты хромаешь?» И услышала в ответ: «Тебе-то какая разница? Не твое дело!»

Несколько месяцев прошли в беспрестанной борьбе, и я безуспешно пыталась взять себя в руки.

Иногда я ловила себя на том, что молюсь Богоматери, хотя по-прежнему считала себя атеисткой; мне становилось стыдно. Но чаще, когда мы с дочкой оставались одни дома, я давала себе волю и принималась кричать: это был бессловесный протяжный вой, вырывавшийся из груди от отчаяния. Этот страшный период все не кончался, а время тянулось медленно и мучительно. По ночам, хромая, я ходила взад-вперед по коридору с ребенком на руках: я больше не утешала ее, ничего ей не шептала, просто старалась не обращать внимания на ее плач и думать о себе. В другой руке у меня всегда была книга или журнал, хотя читать все равно было невозможно. Днем, когда удавалось уложить Аделе – поначалу я звала ее Аде, не задумываясь о созвучии со словом «ад», но Пьетро сделал мне замечание, я смутилась и перешла на Деде, – я пыталась писать статьи.