Те, кто уходит и те, кто остается

Когда Деде жадно принялась сосать из бутылочки, расстроенный Пьетро спросил:

– Может, позвать кого-нибудь тебе на помощь?

– В этом городе у меня нет никого, ты же знаешь.

– Попроси приехать мать или сестру.

– Тогда позови ту свою подругу из Неаполя. Ты же ей помогала, теперь пусть она тебе поможет.

Меня аж передернуло. На какую-то долю секунды мне представилось, будто Лила уже здесь, в этом доме, и, как когда-то она завладела мной, теперь вселится в Деде, вместе со своими прищуренными глазками и наморщенным лбом. Я уверенно замотала головой. Ни за что на свете!

Пришлось Пьетро звонить своей матери: ему страшно не хотелось, но он попросил ее приехать и пожить немного у нас.

Я полностью доверилась свекрови, и она меня не подвела: и на этот раз она все наладила, и мне оставалось только восторгаться ею и мечтать когда-нибудь стать такой, как она. Уже через пару дней она нашла Клелию, девушку лет двадцати родом из Мареммы, и выдала ей четкие инструкции по уборке дома, походам по магазинам и приготовлению еды. Обнаружив Клелию, Пьетро рассердился – с ним даже не посоветовались.

– Мне рабы в доме не нужны, – заявил он.

– Какая же это рабыня? – спокойно возразила Аделе. – Это просто ее работа. Мы будем ей платить.

Я так осмелела в присутствии свекрови, что добавила от себя:

– А что, по-твоему, рабыней должна быть я?

– Ты мать, а не рабыня.

– Я обстирываю тебя, глажу твои вещи, убираюсь, готовлю. Я родила тебе дочь и теперь одна занимаюсь ею. Я вымоталась.

– А кто тебя заставляет? Я никогда ни о чем тебя не прошу.

Я была готова взорваться, но вмешалась Аделе: она обрушила на сына целый поток саркастических насмешек, и Клелия осталась. После этого Аделе забрала у меня девочку, переставила ее кроватку в свою комнату и взяла на себя заботу о бутылочках.

Заметив, что я хромаю, она отвела меня к знакомому врачу, который назначил мне курс уколов. Каждое утро и каждый вечер она приходила ко мне со стерилизатором, шприцами и ампулами и бестрепетной рукой колола меня в ягодицы. Мне сразу полегчало, боль прошла, настроение улучшилось, и я наконец воспрянула духом. Но Аделе не прекращала обо мне заботиться. Она убедила меня заняться собой, отправила к парикмахеру, сводила к дантисту. Но главное – она постоянно вела со мной разговоры о театре и кино, о книге, которую переводила, о другой книге, которую редактировала, о том, что ее муж или кто-то еще из известных людей – она знала их и дружески называла по именам – написали для того или иного журнала. От нее я впервые услышала о феминистках и брошюрах, которые они издавали. Мариароза была знакома с их авторами и искренне восхищалась ими – в отличие от Аделе: та с привычной иронией говорила, что они мелют чушь, пытаясь отделить женский вопрос от классовой борьбы.