Те, кто уходит и те, кто остается

«Мне же трудно!» – однажды вечером чуть ли не выкрикнул он, жалуясь Аделе, но тут же осекся, понизил голос и сказал, что ему нужен покой, что он сильно устает, что коллеги настраивают против него студентов, что какие-то молодчики то и дело врываются в аудиторию прямо посреди лекции, а в последнее время на стенах стали появляться оскорбительные для него надписи. Аделе не успела еще произнести ни слова, как не выдержала я: «Сам виноват! Не надо быть таким реакционером!» Тут он впервые за годы нашего знакомства позволил себе меня одернуть. «Хоть ты-то помолчи, – холодно ответил он.

 – Только и умеешь, что повторять чужие клише».

Я обиделась и заперлась в ванной. Я поняла вдруг, насколько плохо его знаю. И правда, что он за человек? Тихий, но в то же время страшно упертый. Он поддерживал рабочий класс и студенчество, но экзамены принимал как истый консерватор. Он был атеистом, отказался венчаться в церкви, запретил крестить Деде и в то же время восхищался христианскими общинами в Ольтрарно и обладал глубокими познаниями в вопросах религии. Он был одним из Айрота, но терпеть не мог привилегий, которые давала эта фамилия.

Я успокоилась и решила, что должна стать к нему ближе – пусть почувствует, что он мне дорог. «Все-таки он мой муж, – говорила я себе, – нам надо чаще разговаривать». Но в присутствии Аделе это было практически невозможно. Между ними существовала какая-то скрытая неприязнь, из-за которой он вдруг забывал о хороших манерах, а она вела себя с ним как с безнадежным бездарем.

Так мы и жили втроем, в постоянных стычках: он ссорился с матерью, говорил ей что-нибудь ужасное, я набрасывалась на него – так продолжалось до тех пор, пока однажды вечером за ужином мать не спросила его, почему он спит на диване.

«Будет лучше, если ты завтра же уедешь», – сказал он в ответ. Я не стала вмешиваться, хотя прекрасно знала, что спит он отдельно, чтобы не будить меня в три часа ночи, когда он наконец выбирался из-за письменного стола и ложился отдохнуть. На следующий день Аделе вернулась в Геную. Я почувствовала себя окончательно брошенной.

Прошло несколько месяцев, и мы с дочкой, кажется, выкарабкались. Деде пошла в свой первый день рождения: отец сидел напротив нее и, улыбаясь, звал к себе.

Она выпустила мою руку и, пошатываясь, зашагала к нему с вытянутыми вперед ручками и приоткрытым ротиком – это было счастливое окончание года непрерывного плача. С того дня она начала спокойно спать по ночам, и я расслабилась. Дочка все больше времени проводила с Клелией, реже капризничала, и у меня появилось немного свободного времени. Тут-то и выяснилось, что я не готова целиком посвятить себя серьезным делам.