Те, кто уходит и те, кто остается

Как будто после долгой болезни, мне хотелось гулять, наслаждаться солнечным светом и красками мира, бродить по переполненным улицам, разглядывать витрины. У меня скопилось достаточно своих денег, и я ходила по магазинам, покупала одежду себе, дочке и Пьетро, обставляла дом новой мебелью, тащила в него всякие безделушки – в общем, тратила столько, сколько не тратила никогда. Мне хотелось чувствовать себя красивой, встречаться с интересными людьми, вести приятные разговоры. Но новых знакомых у меня так и не появилось, а Пьетро не любил гостей и очень редко кого-нибудь к нам приглашал.

Я понемногу возвращалась к жизни, которой жила до родов, и лишь тогда вдруг обнаружила, что телефон звонит все реже, а если и звонит, то спрашивают не меня. Ослепительный успех моей первой книги проходил, и люди теряли ко мне интерес. Эйфория освобождения сменилась тревогой: я чувствовала себя подавленной и задавалась вопросом, что дальше. Я снова начала читать современную литературу – на общем фоне моя повесть казалась мне легкомысленной и банальной. Я отложила в сторону заметки для новой книги – она во многом повторяла первую – и искала другой сюжет, в котором отразилась бы вся сложность современного мира.

Я перестала покупать «Униту» и стала читать «Лотта континуа» и «Манифест». В последней газете печатался Нино. Тексты его, как обычно, отличались логичностью и строгой аргументацией. Они пробудили во мне воспоминания о наших былых спорах, и я поняла, что мне нужна строгая система взглядов, опора на которую положит конец моим шараханьям. Страсть к Нино осталась в прошлом, не говоря уже о любви. Он стал для меня символом сожалений о нереализованных возможностях.

Мы с ним вышли из одной среды, и оба сумели из нее вырваться. Почему же я скатилась так низко? Из-за замужества? Из-за материнства? Из-за того, что я женщина, а значит, должна вести дом, заботиться о семье, подтирать дерьмо и стирать пеленки? Каждый раз, когда мне попадалась хорошо написанная статья Нино, у меня портилось настроение. А расплачиваться приходилось Пьетро: он же был единственным моим собеседником. Я ругалась с ним, упрекала, что он бросил меня в самый трудный период моей жизни, думал только о своей карьере, а про меня забыл. Наши отношения ухудшались на глазах – мне было страшно самой себе признаваться в этом, но это было так. Я знала, что у него проблемы на работе, но не желала войти в его положение; хуже того, нападала на него с тех же политических позиций, что и студенты, от которых ему так доставалось. Он слушал меня с недовольным видом, часто не снисходя до ответа. Из этого я делала вывод, что не случайно он не так давно предложил мне «помолчать», потому что я только воспроизвожу «чужие клише».