Те, кто уходит и те, кто остается

Когда Деде наконец стала нормально спать, Пьетро вернулся с дивана в супружескую постель, но стоило ему приблизиться ко мне, как меня охватывал ужас: я боялась снова забеременеть и делала все возможное, чтобы он оставил меня в покое. Я отодвигалась, поворачивалась к нему спиной. Если он настаивал и начинал тереться об меня через ночную рубашку, я легонько била его пяткой по ноге, как бы говоря: «Нет, только не сегодня, я спать хочу». Пьетро недовольно вставал и шел в кабинет работать.

Однажды вечером мы в очередной раз поссорились из-за Клелии – мы ссорились каждый раз, когда наступал день ее зарплаты, – но в данном случае Клелия послужила лишь предлогом.

«Элена, – мрачно сказал Пьетро, – надо нам обсудить наши отношения и сделать какие-то выводы». Я согласилась. Сказала, что восхищаюсь его умом и образованием, что Деде – настоящее чудо, но добавила, что больше детей не хочу; домашнее заточение оказалось невыносимым, а я хочу вернуться к активной жизни – не для того я с детства корпела над книгами, чтобы погрязнуть в обязанностях жены и матери. Мы поспорили: я была резка, он – нет. В конце концов он сдался: смирился с присутствием Клелии, купил презервативы, стал приглашать на ужин друзей, точнее, знакомых – друзей у него не было, – и даже не возражал, что я собираюсь ходить с Деде на собрания и манифестации, хотя на городских улицах все чаще проливалась кровь.

Но вместо того чтобы облегчить мне жизнь, наши новые отношения еще больше ее осложнили. Деде все больше привязывалась к Клелии и, когда я брала ее с собой, капризничала, дергала меня за уши, за волосы, за нос, просилась назад и плакала. Я убедилась, что с девушкой из Мареммы ей лучше, чем со мной, и во мне опять проснулись старые опасения: я не кормила ее грудью и она промучилась весь первый год жизни, а теперь видит во мне непонятную злую тетку, которая то и дело ее ругает, да еще не пускает к доброй нянечке, хотя с ней можно играть и она умеет рассказывать сказки.

Даже когда я наклонялась вытереть ей нос или рот после обеда, она меня отталкивала и жаловалась, что я делаю ей больно.

Что до Пьетро, то в презервативе ему требовалось намного больше, чем без него, времени, чтобы достичь оргазма. Наши супружеские отношения превратились в пытку и для него и для меня.

Иногда я позволяла ему взять меня сзади, чтобы было не так больно, и, снося его неистовые удары, брала его руку и клала себе между ног в надежде, что он догадается, что мне нужны ласки. Но он не умел делать две вещи одновременно, и, поскольку первая ему нравилась больше, о второй он забывал; получив свою долю наслаждения, он не желал понимать, что мне тоже требуется удовлетворение; в лучшем случае он гладил меня по голове и шептал мне на ухо: «Пойду немного поработаю».