Те, кто уходит и те, кто остается

Она напряглась и холодно ответила: «Конечно, если хочешь, отправь им, но мне кажется, печатать не станут». Я не знала, что сказать, и тихо пробормотала: «Хорошо, я подумаю. Пока!» – но она меня не отпустила и совсем другим голосом начала расспрашивать о Деде, моей матери, беременности и Мариарозе, которая сильно ее расстраивала.

– Почему ты не дала Пьетро прочесть роман? – спросила она наконец.

– Он мог бы дать тебе совет.

– Тебе его мнение совсем не интересно?

Я ушла к себе в комнату. Это было невыносимое унижение. Есть я не могла и легла спать с закрытым, несмотря на жару, окном.

Ближе к вечеру, в четыре, начались схватки. Я ничего не сказала матери, взяла давно собранную сумку, села за руль и поехала в роддом, надеясь, что по дороге мы вместе умрем, и я, и ребенок. Но все прошло как по маслу. Промучившись несколько часов, я родила свою вторую дочь. Уже на следующее утро Пьетро завел со мной спор, требуя назвать девочку в честь моей матери, – по его мнению, мы были обязаны оказать ей подобный знак уважения. Настроение у меня было хуже некуда, и я решительно сказала, что традиция называть детей в честь родителей – это верх глупости и что я назову девочку Эльзой. Вернувшись из роддома, я первым делом позвонила Лиле. Я не сказала ей, что родила, но вместо этого спросила, можно ли прислать ей роман.

– Прочту, когда напечатают.

– Мне твое мнение нужно прямо сейчас.

– Ты же знаешь, я сто лет книг в руки не брала. Лену, я разучилась читать, не способна я больше на это.

– Прошу тебя, ну, пожалуйста.

– Прошлую книгу ты сразу отдала печатать. Почему с этой так нельзя?

– Потому что ту я и за книгу не считала.

– Я ведь многого тебе не скажу.

Так только – понравилось, не понравилось.

– Мне и этого достаточно.

Пока я ждала, что скажет Лила, в Неаполе началась холера. Мать заволновалась, стала рассеянной, разбила мою любимую супницу и наконец заявила, что должна ехать домой. Я понимала, что холера, конечно, сыграла свою роль, но мой отказ назвать дочь в ее честь повлиял на нее не меньше. Я пыталась ее задержать, но она все равно уехала, несмотря на то что я только что родила и нога у меня болела. Она и так посвятила мне много месяцев своей жизни, мне, неблагодарной и не питающей к ней никакого уважения, а теперь предпочитала вернуться к мужу и хорошим детям и умереть вместе с ними.

Тем не менее до самого отъезда она невозмутимо выполняла все, о чем я просила, не жаловалась, не ворчала, ничем меня не попрекала. Она с радостью приняла предложение Пьетро отвезти ее на вокзал: чувствовала, что зять ее любит. Наверно, все это время она сдерживалась не ради меня, поняла я, а чтобы не портить ему настроение. Растрогалась мать, только когда пришла пора прощаться с Деде.