Чего ты от меня добиваешься? Это ты училась, ты знаешь, какими должны быть книги. – Тут ее голос сорвался, и она почти прокричала: – Ты не должна писать об этом, Лену, это не твое! Ничто из того, что я прочитала, на тебя не похоже. Книжка плохая, плохая, плохая, как и предыдущая».
Я растерялась. «Ладно, – думала я, – допустим, я написала две плохие книги, ну и что с того? Уж слишком она убивается». «Лила, – сказала я, – что ты плачешь? Это я должна плакать, а ну перестань!» – «Я плачу, – закричала она, – потому что ты заставила меня прочитать эту книжку, потому что вынудила сказать, что я думаю, а мне надо было помалкивать.
– Да нет же, – не соглашалась я, – я рада, что ты мне это сказала, честное слово». Я надеялась, что она успокоится, но она не затихала и продолжала сыпать беспорядочными фразами: «Никогда больше не проси меня ничего читать, я не могу, я жду от тебя большего, я слишком уверена, что ты можешь намного лучше, я хочу, чтобы ты писала лучше, больше всего в жизни я этого хочу, потому что если у тебя ничего не выходит, тогда я-то кто? Кто я?» – «Не волнуйся ты так, – бормотала я, – говори мне всегда, что думаешь, только так ты мне и поможешь.
Ты же мне всегда помогала, с самого детства, без тебя у меня ничего не вышло бы». Наконец рыдания стихли, и, хлюпая носом, она сказала: «И что это я разревелась? Вот дура! Я не хотела тебя расстраивать, я ведь заготовила хвалебную речь. Представляешь, даже записала, чтобы не ударить в грязь лицом». Я попросила прислать мне ее: «Наверняка ты лучше меня знаешь, что я должна писать». На этом мы прекратили разговор о книге, я сказала, что родилась Эльза, мы обсудили Флоренцию, Неаполь, холеру. «Какая еще холера? – усмехнулась она.
– Нет никакой холеры, один только наш вечный бардак и страх помереть в дерьме. Страха больше, чем реальной опасности, на деле ничего страшного. Едим лимоны – никакая зараза не пристанет».
Теперь она говорила гладко, без остановок, почти весело – как будто камень с души упал. Постепенно до меня начало доходить, в каком я тупике: двое маленьких детей, муж, которого никогда нет рядом, с писательством беда. И все-таки я не отчаивалась, наоборот, чувствовала какую-то легкость. Я сама вернулась к разговору о своем провале.
В голове крутилось: «Я потеряла нить, я больше не чувствую твоего благословенного влияния, теперь я совсем одна», но ничего этого я ей не сказала. Зато, смеясь сама над собой, объяснила, что этой книгой пыталась свести счеты с кварталом, описать те великие перемены, что творятся вокруг, призналась, что вдохновилась историей о доне Акилле и матери Солара. Она расхохоталась и заявила, что, видимо, для романа одних мерзких рож недостаточно: если не подключать воображение, они кажутся не реальными рожами, а масками.
