Те, кто уходит и те, кто остается

Стоило мне заговорить о его сестре, он замолк, а потом проговорил тихо: «Мы с ней больше не общаемся». Оказалось, у них появились политические разногласия, и не только политические. «С тех пор как она связалась с Паскуале, разучилась думать своей головой». – «Они теперь вместе живут?» – спросила я. «Можно и так сказать», – отрезал он и перевел разговор на политическое положение, заговорил о резне в Брешии, о владельцах предприятий, которые сначала подкармливают партии, а потом, если дела не ладятся, начинают подкармливать фашистов.

Я снова позвонила Кармен, сказала, что была права: Надя ушла из семьи, чтобы быть с Паскуале, а Паскуале готов бежать за ней куда угодно, как собачонка.

– Что ты такое говоришь?

– Все именно так. Любовь есть любовь.

Она не верила, но я стояла на своем, рассказывала в подробностях о том вечере, что они провели у меня, настаивая на том, что они любят друг друга. На этом мы распрощались. Но в середине июня она снова позвонила мне. Она была в отчаянии. Убили Джино, средь бела дня, прямо напротив аптеки, выстрелили ему в лицо. На меня эта новость произвела тяжелое впечатление: все-таки Джино, фашист он теперь или нет, был частью нашей подростковой жизни.

Но позвонила она вовсе не затем, чтобы вместе со мной ужаснуться этому преступлению. Карабинеры ворвались к ней в квартиру, перевернули все вверх дном, а потом обыскали бензоколонку. Они искали след, который привел бы их к Паскуале. Ей было еще хуже, чем в тот день, когда ее отца арестовали за убийство дона Акилле.

Испуганная Кармен то и дело принималась плакать: ей казалось, что преследователи вот-вот вернутся. А я никак не могла выкинуть из головы пустую площадь, на которую выходила аптека, и саму аптеку, которую так любила за запах пастилок и сиропа от кашля, за мебель темного дерева, украшенную яркими вазами… Особенно мне нравились ее владельцы – родители Джино, всегда вежливые, выглядывающие, ссутулившись, из-за стойки, как с балкона: они точно были там, когда это случилось, подскочили от звука выстрелов и, возможно, в ужасе наблюдали, как тело их сына оседает у порога в лужу крови.

Мне надо было выговориться, и я позвонила Лиле, но она встретила известие с полным безразличием, сказала только: «А ведь карабинеры, наверное, не в обиде на Паскуале». И добавила, что, если бы даже убийцей оказался Паскуале (что она исключала), на месте карабинеров она встала бы на его сторону, потому что наш друг, строитель и коммунист, всяко лучше убитого, со всеми его темными делишками. После этого голос ее изменился, будто у нее ко мне было более важное дело, и она спросила, не смогу ли я взять к себе ее сына до начала нового учебного года. Дженнаро? Что я с ним буду делать? Я и от Деде с Эльзой уставала до смерти.

– Зачем? – спросила я.