Те, кто уходит и те, кто остается

Давно опущенная железная ставня с одной стороны вышла из пазов, вся проржавела и была покрыта неприличными надписями и рисунками. Эта часть района казалась заброшенной, стены домов, которые я помнила белоснежными, посерели, штукатурка кое-где потрескалась, обнажив кирпичи. Я прошла мимо дома, где жила Лила. Когда-то здесь посадили молодые деревца – выжили из них немногие. Стекло входной двери треснуло и было заклеено скотчем. Элиза жила выше, в более фешенебельной и лучше сохранившейся части района. Дорогу мне преградил консьерж – лысый мужик с тонкими усами, – и спросил недовольно, к кому я.

Я не знала, что ответить, и буркнула: «К Солара». Мужик тут же просиял и пропустил меня.

Только в лифте мне пришло в голову, что меня как будто отбрасывает назад. То, что в Милане и во Флоренции казалось мне совершенно нормальным – свобода женщины распоряжаться собственным телом и желаниями, сожительство вне брака, – здесь, в квартале, приводило меня в шок: на кону стояло будущее моей сестры, и я никак не могла успокоиться. Элиза живет под одной крышей с таким опасным человеком, как Марчелло Солара, и моя мать довольна? Мать, бесившаяся оттого, что я вышла замуж в муниципалитете и отказалась от религиозных ритуалов, мать, которая считала Лилу шлюхой за то, что та жила с Энцо, звала Аду потаскухой за то, что та стала любовницей Стефано, спокойно приняла то, что ее незамужняя младшая дочь спит с мерзавцем Марчелло Соларой? Об этом я думала, поднимаясь к Элизе, и моя злость казалась мне совершенно оправданной.

А вот мысленно – я привыкла все раскладывать по полочкам – я зашла в тупик: я не знала, какие доводы пускать в ход. Те, что использовала бы моя мать несколько лет назад, если бы я сделала такой выбор? Не скачусь ли я тем самым до уровня, с которого даже она сдвинулась? А может, сказать: «Живи с кем хочешь, только не с Марчелло Соларой»? Сказать так? А рискнула бы я приказать какой-нибудь современной девушке в Милане или во Флоренции бросить любимого человека, кем бы он ни был?

Элиза открыла, я обняла ее так сильно, что она засмеялась: «Ай, больно».

Я чувствовала, что она волнуется. Она провела меня в гостиную – помпезную, уставленную диванами и креслами в цветочек с золотыми спинками – и принялась безостановочно стрекотать: как хорошо я выгляжу, какие у меня красивые сережки и ожерелье, как элегантно я одета, как она мечтает увидеть Деде и Эльзу. Я охотно рассказывала ей о племянницах, дала примерить сережки и подарила их ей. Она повеселела, заулыбалась и сказала:

– А я боялась, что ты приехала меня ругать, что ты против наших с Марчелло отношений.

Я пристально посмотрела на нее:

– Элиза, так и есть, я против. И я проделала этот путь, чтобы сказать об этом тебе, маме, папе и братьям.