Те, кто уходит и те, кто остается

«Я не понимаю, как ваши отношения могли продолжаться так долго, – сказал он, – если только вы обе не старались скрывать друг от друга то, что должно было их разрушить. Или я ничего не понял в ней – что вполне возможно, я ведь ее не знаю, – или я ничего не понимаю в тебе, а вот это волнует меня значительно больше». Наконец он сказал самое неприятное: «Она и этот Микеле созданы друг для друга; если они еще не любовники – скоро станут». Тут я возмутилась. Грозным шепотом я говорила, что терпеть не могу, когда он рассуждает с видом всезнайки, что лучше ему никогда в жизни не повторять ничего подобного о моей подруге и что он ничего не понимает.

Пока я клокотала, меня осенила догадка: все-таки Лила его проняла, да еще как! Пьетро был настолько околдован ею, что и сам испугался, и теперь нарочно старался принизить ее в моих глазах. Боялся он, скорее всего, не за себя, а за меня. Он боялся того, что она даже на расстоянии украдет меня у него и разрушит нашу семью. Чтобы защитить меня, он пустился во все тяжкие и поливал ее грязью, надеясь, что она станет мне отвратительна и я выкину ее из своей жизни. Я пробормотала: «Спокойной ночи» – и повернулась к нему спиной.

Утром я проснулась ни свет ни заря и начала собирать вещи, чтобы как можно скорее вернуться домой, во Флоренцию. Но ничего не вышло. Марчелло сказал, что пообещал брату отвезти нас в Ачерру. Пьетро не возражал (хотя я всячески показывала, что не хочу никуда ехать), мы оставили детей с Элизой, и этот здоровяк довез нас до низкого длинного желтого здания, в котором располагался обувной склад. Я всю дорогу молчала, а Пьетро расспрашивал Марчелло о том, что за дела ведут Солара в Германии.

Тот отвечал расплывчато: «Италия, Германия, да хоть весь мир, профессор! Я коммунист больше, чем сами коммунисты, революционер больше, чем революционеры, – если потребуется все снести и выстроить все заново, я буду в первых рядах. Хотя, – он покосился в зеркало заднего вида, ища мое одобрение, – любовь для меня прежде всего».

Когда мы доехали, он провел нас в комнату с низким потолком, освещенную лампами дневного света. В помещении витал сильный запах чернил, пыли и оплавившейся изоленты, смешанный с запахами обувной кожи и гуталина.

«Вот эта штуковина, которую арендовал Микеле», – сказал Марчелло. Я огляделась вокруг: возле машины никого не было. Безликая «Система-3» стояла возле стены, похожая на предмет мебели: металлические панели, кнопки, красный выключатель, деревянные полки, клавиатура. «Я в этом ничего не понимаю, – сказал Марчелло, – во всем Лина разбирается, но у нее тут нет фиксированного графика и она вечно где-то ходит».