Те, кто уходит и те, кто остается

Но, вопреки моим страхам, время не остановилось на месте, а стремительно полетело вперед. Я знала, что Нино вернется. Мы обязательно обсудим мой текст. Чтобы избежать ненужных ссор, я положила экземпляр на стол Пьетро. Потом позвонила Мариарозе и сказала, что привела в порядок заметки, о которых мы говорили. Она попросила немедленно прислать ей рукопись. Несколько дней спустя она позвонила мне и с большим воодушевлением спросила разрешения перевести текст на французский и отправить в Нантер своей подруге, у которой было небольшое издательство. Я с радостью согласилась, но этим дело не кончилось.

Через несколько часов мне позвонила свекровь и наигранно обиженным голосом спросила:

– Значит, теперь ты даешь свои тексты читать Мариарозе, а не мне?

– Боюсь, тебе это неинтересно. Там всего-то семьдесят страниц: это не роман. Да я и сама не знаю, что это.

– Когда не знаешь, что написала, это значит, что работа удалась. И позволь мне самой решать, что мне интересно, а что нет.

Я отправила экземпляр и ей, так, между делом. Это было утром, а около полудня вдруг позвонил Нино, с вокзала – он только что приехал во Флоренцию.

– Буду у тебя через полчаса, заброшу чемодан – и сразу в библиотеку.

– Даже не поешь? – спросила я совершенно естественным голосом.

Теперь все это представлялось мне абсолютно нормальным, словно логичное завершение долгого пути: что он будет спать в моем доме, что я буду готовить ему еду, что он будет принимать душ в моей ванной, что мы вместе сядем обедать – он, девочки и я, – пока Пьетро принимает в университете экзамены.

Нино пробыл у нас десять дней. За все это время не происходило ничего, что хоть немного напоминало бы ту манию заигрывания с мужчинами, во власти которой я оказалась несколько лет назад.

Я не отпускала двусмысленных шуточек, не разговаривала с ним приторно-слащавым голосом, не оказывала ему особых знаков внимания, не изображала из себя женщину свободных взглядов наподобие Мариарозы, не делала фривольных намеков, не заглядывала с нежностью ему в глаза, не изворачивалась, чтобы сесть с ним рядом за столом или на диване перед телевизором, не расхаживала по дому полуодетой, не стремилась остаться с ним наедине, не задевала нарочно его локоть своим локтем, его руку – своей рукой или грудью, его ногу – своей ногой. Я вела себя скромно, сдержанно и с достоинством и следила только за тем, чтобы он поел, чтобы девочки ему не мешали и чтобы он чувствовал себя как дома. Я не старалась вести себя именно так, а не иначе – это получалось само собой. Он шутил с Пьетро, с Деде и Эльзой, но, обращаясь ко мне, переходил на серьезный тон и взвешивал каждое слово, будто это не мы были старыми друзьями. Я поступала так же.