Царский витязь. Том 2

Весь мир в серой мгле, существует лишь западня, разверстая впереди – и внезапно захлопнутая. Ознобиша еле вспомнил, зачем пришёл к сундуку. Ради писем давно сгинувшего сановника, писем, без сомнения достойных пылиться рядом с холостыми книжищами Ваана? Тело неистово требовало движения. Подъёмов и спусков крутыми переходами Выскирега. Сейчас же без отдыха взмыть к прежним царским покоям, ведя за собой разумницу Нерыжень. Показать знамёна дружин, вьющиеся на Ожерелье. Свергнуться оттуда в глубочайшие подземелья, где стены точат солёную влагу и можно услышать, как ворочается беспокойный Киян…

Ознобиша разогнул ноги, прошёлся несколько раз кругом скрыни.

Уже взялся за крышку… всё-таки сел. Убоялся вновь нарваться на Ваана с его поучениями. Вот любитель посулов, уверенный, будто грозит изящно и тонко! Ознобиша даже улыбнулся. Отложил письмо Ветра, пустую змеиную шкурку. Вытащил пачку тугих, плотно перевязанных свитков. Развязал шёлковые шнурки. Осторожно разогнул хрупкий лист.

Послание живо напомнило Ознобише давнее письмо Лигуя Гольца. Правда, там пресмыкалось низкопоклонство, здесь пыжилась спесь, но, по сути, в чём разница? Оба пишущих безудержно хвалили себя… и выбалтывали гораздо больше, чем намеревались.

Ознобиша придвинул светильничек. С пробудившимся любопытством дочитал письмо до конца.

К последним строкам Ознобиша уже не помнил ужаса и остолбухи от похвалы Ветра. Добравшись до подписи – забыл даже встречу с красавицей Нерыженью. Обыденный мир заслонила находка, быть может, та самая, ради которой он месяцами протирал здесь штаны, мытарил хранителей, возмущал желчь могущественного Ваана. Загляни тот прямо сейчас, то-то разразился бы обличениями, найдя молодого райцу в видимой праздности! Ознобиша мельком подумал о нём, отвернулся, забыл.

Он сидел без движения, задрав голову, вперив далёкий взгляд в потолок. Губы то сжимались напряжённой чертой, то растягивались в улыбке. Знать бы старцу, какие жернова проворачивались за бездельной улыбкой! Отсветы на камне преломлялись дюжиной перьев, снующих по множеству страниц. Ознобиша вычёркивал, вписывал, высекал суть. Грамотка старшего Трайгтрена явилась каплей кислого сока, воскрешающей утраченный цвет. Крупицы и крошки сплавлялись в чёткие образы.

Заметки, лишённые вменяемой связи, оказывались гранями целого. Выстраивались слоями, сплачивались в начертание…

Теперь Ознобиша поистине готов был встать перед Эрелисом: «Я доподлинно знаю, что́ выплело судьбу твоего отца и твою, государь. Всё началось в стародавние времена…»

Жирник замерцал, тени по углам хоромины стали гуще. Ознобиша прислушался к внутреннему чувству, отмечавшему время. Кажется, пора было запирать сундук, живой ногой поспешать в Спичакову палатку.