Царский витязь. Том 2

Тогда он объявит царевичу: готов, мол, поклониться плодами вручённого дела. Быть может, Эрелис захочет позвать Невлина, чтобы письмо, опоздавшее на четырнадцать лет, наконец попало в должные руки. Велит сказывать.

И Ознобиша заговорит.

И ни мелочи не упустит в дееписании праведного Эдарга.

И дивная Нерыжень будет слушать его.

И тоже увидит, что райца Эрелиса не впустую носит свой сан…

В длинном прогоне, где некогда с визгом носились малые спичаковичи, царила вещественно-плотная тьма. Ощутив мимолётное прикосновение к шее, Ознобиша успел удивиться. Даже вспомнил мезонек.

Вернулись, вздумали шутки шутить? Тут перестало хватать воздуху и твердь запрокинулась, уходя из-под ног, а свет жирника унёсся на вёрсты, канул за окоём. Испугаться Ознобиша уже не успел.

Зря Харавониха порицала узенькое ложе Эльбиз! Двум сёстрам, двум ненаглядным подругам было как раз.

– Ох, Крыло… Значит, дядя Летень…

– Отвоевался Летень Мировщик. Так и осел в деревне у дикомытов. Дядя Сеггар из благодарности там отрока взял.

– Толкового хоть? Довелось уже испытать?

– Мы, пока были, испытывали, а там как знать.

Две девушки грелись в обнимку, как некогда на дружинных ночёвках.

Жизнь снова была полна, радостна и надёжна.

– А у нас тоже новик есть, – похвасталась царевна.

– Да райца братнин. Ты его небось видела, только перед вами ушёл.

На полице потрескивал выскирегский светильник: жирная вяленая рыбёшка, от головы до хвоста продёрнутая фитильком.

– Мелькнул вроде парнишечка, – помедлив, припомнила витяжница. – Невзрачный такой.

– Ты к статным воинам привыкла, сестрёнка. Доблесть Мартхе – разум светлый, речи правдивые, сердце зоркое.

Нерыжень вдруг хихикнула.

– Что за словеса отрадные! Ты, свет мой, уж не влюбилась ли?

Негодующий писк царевны Эльбиз. Шуточная возня на тесной лавке. Девичий смех.

Ознобиша помалу всплывал из блаженного забытья. Он лежал на домашних полатях, в меховом тепле, под боком у старшего брата. Полати легонько поскрипывали, колебались: это мама спускалась готовить всей семье завтрак. Отик, наверно, давно был во дворе. Значит, и Ознобише пора вставать. Таскать воду и дрова, щепать лучину для светцов… Его никогда не каяли лежебокой, но стоило мысленно ощутить под босыми пятками пол, стылый даже сквозь толстые половики, – и тело само съёжилось под одеялом, ловя ускользающий сон.

Полати дрогнули резче. Это вскочил Ивень. Сильный, совсем уже взрослый, не боящийся ни холода, ни трудов…

Вместо братниного тепла сразу повеяло сквозняком. Ознобиша хотел подтянуть одеяло, рука не послушалась. Отлежал? В рубашке запуталась? Сон стал разлетаться. Ознобиша зашевелился живей. Вспомнил важное. Такое, что важней не придумаешь.

Уже нынче вечером на подушке рядом с ним будет пусто.