Царский витязь. Том 2

Наконец из тёплого оболока в одной безрукавке вылез хозяин:

– Ты что у меня порядничаешь, дикомыт?..

Светел очень нехорошо двинулся к нему. Успел заметить испуг на лице Зорка. «По окаянной-то шее да святым кулаком…»

– Стой, – негромко сказал сзади Сеггар.

Светел замер, оглянулся. Где один из нас, там и знамя! Позади стояла половина дружины, все не занятые в дозоре. А за витязями толпились кощеи. С дубинками, даже с топориками.

– Тебя кто звал, воевода? – снова осмелел Зорко. – Не твой суд здесь, прочь ступай! Да оттябеля своего забери!

– Верно, моё дело сторона, – легко сдался Сеггар. – Пошли, детушки.

И повёл ухмыляющуюся дружину обратно, а кощеи, не видя больше помехи, устремились вперёд.

– Чужой девкой свой должок отдавать?

– Ты на торгу нас не прикупил!

Дело всё-таки обошлось без расправы. Обозлённые поезжане требовали Зорковой головы, но остановил Непогодье. Хотя сам был и на гнев скор, и на руку тяжёл, и сына в путах только что видел.

– Остережёмся кровь лить, без того враг впереди, – передавали его слова для тех, кто сам не слыхал. – Мы, андархи, законом живём. Я виру приму. И воеводе задаток пусть отдаёт, а не то из поезда убирается!

Зоркова дворня смекнула уже, на чьей стороне сила. Бросала копья, отступала в сторонку. Оставшись один, Зорко приуныл, а под занесёнными кулаками встал на колени.

– Что возьмёшь за бесчестье, свет Непогодье?

– А было бесчестье-то? Посягнул её витязь?

– Тогда почто на бегу поясок подвязывала?

– Надо было, и подвязывала, тебя не спросила.

– Закон-то, люди? Что закон говорит?

Началось было несогласие. Тут скромный паренёк привёл дедушку, клеймёного вора.

– Ты, Зорко, посовестного старца велел в шею гнать, когда он просился песню послушать. Вот пусть он тебя и судит!

Среди поезжан трудно было найти не знавших кнута. Все согласились: кому, как не старому каторжнику, в законах толк понимать.

Знать бы шибаю, где падать придётся, соломки бы подстелил… Кощейская справедливость оставила ему из шести саней трое. Да и с тех лишнее поснимали.

Когда в крепостце затихли матерные крики, Непогодье привёл Зорка к Сеггару. Тот шёл осунувшийся, помятый, без шапки. В простом обиванце вместо дорогого суконника. Бухнулся на колени, протянул кошель.

– Прими, милостивец…

Он был не дурак. Понял: начни восставать, не то что из сапог в лапти переобуешься – вовсе бос побежишь.

Только про него живо забыли, потому что из-за Непогодья высунулась Избава. Кто сказывал – собою нехороша? Выступка лебединая, очи яхонты! Подплыла к Светелу, заставила склониться… расцеловала, да как! И правой щеке досталось, и левой. И устам от всей души перепало.

Светел опять стоял дурак дураком, красный, взопревший. Не смеялся один Хвойка, белое изваяние, закутанное на санках.