Убийство городов

Переступив порог, она остановилась, как перед невидимой преградой, которая ее не пускала. Осторожно, пугаясь, стала обходить кабинет, приближая лицо к стоящим на полках книгам, к стеклянной вазе из голубого кандагарского стекла, к черным африканским маскам, к иконостасу с золотым строгим блеском. Так осматривают музейные экспонаты прилежные посетители.

Кольчугин смотрел на нее. Знал, что за ними обоими наблюдает кто-то еще. Этим невидимым наблюдателем была жена. Три года после ее кончины в доме Кольчугина не побывала ни единая женщина, кроме дочери. Появление этой молодой гостьи потревожило сложившийся в доме строгий и печальный уклад.

– Ну что ж, давайте работать. – Кольчугин усадил Веронику в кресло, а сам уселся на стул, отодвинув в сторону давно бездействующий компьютер.

Вероника включила маленький, с красной бусинкой диктофон:

– Мне бы хотелось, Дмитрий Федорович, узнать о психологии вашего творчества. Как вы задумываете роман? Как вы его пишете? Это украсит мою книгу.

– Рябинин, – произнес Кольчугин.

– Я думаю, что в женщине глубоко спрятан невыявленный мужчина. А в мужчине – несостоявшаяся женщина.

У художника эта несостоявшаяся женщина проявляется в акте творчества, которое повторяет акт рождения. Роман – ребенок, который проходит стадии зачатия, вынашивания, появления на свет. И в этот последний момент я кричу от боли, как роженица.

– Мне кажется, когда я читаю ваши романы, то чувствую ваши состояния в разные моменты создания книги.

У Вероники были мягкие пушистые брови, большие, немного испуганные глаза, тонкий нос, какой встречается у воронежских и орловских женщин, и розовые припухлые губы, на которых трепетала чуть заметная улыбка, застенчивая и очаровательная.

Кольчугин отвел глаза и подумал, что мало с кем делился сокровенными мыслями о творчестве. Пожалуй, только с женой, да и то лишь в самом начале, когда у нее в душе оставалось много свежих, неизрасходованных сил, впоследствии потраченных на детей, на бесчисленные хлопоты, на страхи и огорчения.

– Вначале это предчувствие, томление. Туман, в котором что-то плавает, возникает и исчезает. Не роман, а сон о романе. Роман уже где-то присутствует, быть может, уже написан. Но не тобой, а на небесах. И ты своими колдовскими предчувствиями сводишь роман с небес.

Это и есть непорочное зачатие. Первое дуновение романа.

Он видел, как она внимает, как расширились ее зрачки, как приоткрылись губы. Это вдохновляло его. Он знал, что его слова дороги ей. И он ей дорог. Его творчество, его неповторимый, в одиночестве добытый опыт.

– Из этих предчувствий, из мимолетных мечтаний вдруг возникает образ романа. Его зыбкий контур. Так из тумана внезапно появляется дерево, или дом, или колокольня. Все размыто, невнятно, готово исчезнуть.