Убийство городов

Но ты не отпускаешь образ. В этот образ уже уловлена жизнь, ее бесчисленные проявления. Они утрачивают случайность, складываются в метафору, в которую готово поместиться множество явлений, характеров, судеб. Эта метафора объемлет собой часть бурлящего бытия – театр военных действий, или всплеск реальной истории, или родовую коллизию, или все вместе. Ты устремляешься в эту метафору, превращаешь ее в сюжет, отыскиваешь в ней своих будущих героев, выхватываешь множество драгоценных подробностей. Это может быть липкая кабульская улица, и на ней лежит убитый брадобрей, рядом пластмассовая чашечка с пеной, поблескивает лезвие бритвы, а мимо, швыряя в брадобрея тяжелые брызги, идут бэтээры.

Или горный ручей в окрестностях Сан Педро-дель Норте, синие цветы, цепочка солдат осторожно перебредает ручей, и я вижу, как колеблются от их движений цветы.

Кольчугин почувствовал эфирный запах цветов, сырость ручья, тяжесть бинокля и был благодарен этой молодой и прелестной женщине за воскрешенные переживания.

– Зачатье состоялось. Роман, как дух, вошел в тебя и поселился под сердцем. Ты переполнен будущим романом, все твое естество, вся твоя духовная и материальная суть обращены на крохотный, возникший в тебе эмбрион.

Кольчугин помнил эти возвращения домой, радость первых часов, сладостные объятья жены, лепет детей. И потом, чуть ли не сразу, – рабочий стол, печатная машинка, вправленный белый лист. И паника, боязнь ударить по клавише, словно за этим последует взрыв. Белый лист отторгал его, не пускал, источал невидимую радиацию, как тот ядовитый блок, к которому он пробирался в респираторе, преодолевая мертвящий страх.

Первые фразы, неловкие и неточные, которые отскакивали, как пули от брони, ударяли обратно в сердце.

Вторжение в роман было подобно вторжению света в черную холодную гору, когда утренний луч медленно проникает в гранит, и гора, чувствуя проникновение света, начинает стонать и петь.

Первые недели работы, счастливые и мощные, когда душа, полная непочатых сил, строит роман, как свое подобие. Люди, голоса, обожание, поцелуи и ненависть. Он создавал своих героев, переселяясь в них, был женщиной, бегущим медведем, лазурной мечетью, взорванным танком. Переливался в роман, как Создатель переливался в мир в первые дни творенья.

Первые месяцы ежедневной работы, мощной, уверенной, с виртуозным мастерством, когда, послушные его воле, возникают герои, вплетаются в канву романа, как разноцветные ленты вплетаются в половик. И движется, растет красочная ткань. Домашняя жизнь, дети, жена, литературные встречи, ужины в шумных литературных компаниях – все кажется мнимым. А истинная жизнь, истинное пространство и время находятся там, в романе. И он проживает эту вымышленную жизнь, как подлинную.