Убийство городов

Теперь, перед отъездом, ему вдруг захотелось ощутить ее земное тепло. Поймать губами дыхание. Провести рукой по ее стеклянным волосам. Увидеть, как в глубоком вырезе платья белеет ее грудь. Почувствовать ладонью, как бьется ее сердце.

Томимый этим невнятным желанием, он направился в комнату жены. Не понимая до конца своих побуждений, открыл дверь. Комната была полна синеватых сумерек, и в этой едва уловимой дымке, среди икон и детских портретов, стояла кровать. На этой кровати жена спала, страдала от болезни и умерла в ту мучительную ночь, когда дочь, не касаясь земли, вплыла в его кабинет.

В этой синей дымке витал образ жены. Казалось, она еще оставалась в комнате, как прозрачная тень, как легкое дыхание. И можно было страстной молитвой, жарким упованием вернуть ее, вызвать из тени.

Кольчугин приблизился к кровати и лег на то место, какое занимала жена, когда он увидел ее мертвой и держал ее остывающую руку. Лег, чтобы голова придавила подушку там, где белело в ту ночь большое, с закрытыми глазами лицо жены. Ноги поместил так, чтобы стопы сливались со стопами жены. Он занял место жены на ее смертном одре и стал звать ее, воскрешать, молить, чтобы она вернулась, тратя в этой молитве всю оставшуюся у него жизненную силу, всю свою слезную любовь.

Его душа трепетала, сердце жарко билось, слезы надежды и обожания текли из глаз. И она появилась. Молодая, сильная, в выцветшем цветном сарафане, когда они шли от Каргополя к Киж-горе среди зноя, дурманных трав, проблеска бессчетных слюдяных насекомых. Впереди, как фиолетовый мираж, возникла гора с деревянной разрушенной церковью. И она спросила: «Почему гора фиолетовая?» Он ответил: «Фиолет-гора».

Когда приблизились, то увидели, что склон был в синих цветах и в красной, крупной, созревшей на солнце землянике. Она собирала ягоды, и он видел, как волнуется ее сарафан, как блестит на солнце ее голое колено. Протянула ему благоухающую сочную горсть, и он хватал ягоды губами с ее ладони, целуя перепачканные соком пальцы.

Он почувствовал, как больно дрогнуло сердце, словно выпало из обоймы. Заколотилось неровно, с перебоями, ударяясь изнутри о грудь. Кровать, на которой лежал, стала проваливаться, в ней открылась дыра.

Он стал падать в сырую тьму, как в могилу, увлекаемый слепым ужасом.

Задержался над бездной и висел на тонких нитях, слыша, как грохочет сердце. Нити, на которых висел, рвались одна за другой.

«Господи! – простонал он, стараясь удержаться на нитях, которые связывали его с миром, не пускали в могилу. – Господи!»

С великим трудом, чувствуя раскаленную боль в груди, перебрался в кабинет. Позвонил дочери:

– Что с тобой, папочка?

– Мне очень плохо. Сердце.

– Я сейчас приеду.