Волчье кладбище

Я сунул деньги в карман, схватил пиджак, валявшийся под одним из столов, закурил и отчалил. Ночь была безлунной, промозглой. Пахло сыростью и земляными слизняками. Небо готовилось к рассвету. Я шёл привычными своими путями через чащу, и что-то в мыслях не отпускало, царапало моё фальшивое спокойствие. Какая-то тревога. Она всегда у меня с грозой связана. В грозу я лучше всего ощущаю реальность, как во хмелю, – мой язык развязывается и сдаёт меня подчистую.

Я заметил огонёк в чаще леса. С моим приближением крохотный факел рос, превращаясь в костёр. Оказывается, там прилично полыхало. Когда я остановился в футах двадцати от пламени, заметил сгорбившийся силуэт. Кто-то сидел ко мне спиной и наблюдал за огнём. Я намеренно пошаркал туфлями. Фигура повернула ко мне голову, и я мгновенно узнал человека.

– Что ты тут делаешь? – в его голосе были пустота и равнодушие. – Уже так поздно.

– Простите, я был на танцах. Что это?

Кочински перевёл взгляд на пламя.

– Мусор, – чуть погодя ответил он.

Я прошёл вперёд. В горевшем отрепье очертились знакомые плюшевые щупальца.

– Вы сжигаете костюм кальмара?

Проректор поднял на меня удивлённые глаза.

– Откуда ты знаешь про чулан?

Лучше бы я в тот момент проглотил свой болтливый язык.

– В чулан я его запихнул. А нашёл случайно. В лесу. Господин Тео не посчитал нужным как следует от него избавиться.

– Ты, кажется, пьян.

В тот момент меня качнуло, как будто пинка дали.

– Есть немного. Простите, сэр. А вы знаете, откуда взялся кальмар?

– Из «Моби Дика» – пьесы театра колледжа Святого Аугуста. Их водитель по ошибке загрузил себе пакет с этим костюмом, привёз его к нам, а Тео его первым обнаружил.

– Может, стоило оставить, сэр?

– Нет. Пускай уж деревенские думают, что никакого кальмара не было, чем думают, что он был.

– Гм… Сэр. Мне трудно сознаться, но мы с Адамом случайно наткнулись на это бесовское чучело и даже примерили. И знаете, к какому выводу пришли? Невозможно, просто никак невозможно сотворить то, в чём обвинял лесник вашего сына, в этом… костюме.

Проректор долго не сводил с меня глаз. Долго о чём-то думал. Наконец сказал:

– Это уже не имеет никакого значения. Я сжигаю жабью шкуру Тео. Я знаю, что мой мальчик ни в чём не был виноват…

Я присел рядом, чтобы слушать.

– Тео был монстром для всех, но только не для меня. Я знал, какой он на самом деле.

Милек Кочински шмыгнул носом, к его горлу подкатил ком, в глазах – неживых каких-то – блеснули слёзы. Он с трудом продолжил:

– И монстр может быть красивым. Так обманчива внешность. Да, обманчива…

Странно, что я лишь тогда понял, кем был Тео для своего отца – смыслом жизни. Какой-то эдипов комплекс, только наоборот и к своему полу или вроде того. Короче, это было неправильным, вот что хочу сказать.