Волевой порог

 — А здесь, в Кабардино-Балкарии, кто из альпинистов остался?

— Не знаю, — пожал плечами Джансур, с грустью глядя в сторону горных вершин. — Несколько лет ни с кем не виделся. Да и не слышал ни о ком. Война! Хотя найди-ка ты Матвеева Федора Ивановича. Он же из Кабардино-Балкарии родом. Может, вернулся, когда фашистов прогнали. Он старый альпинист, ему уже лет шестьдесят сейчас. Он, между прочим, один из тех, кто стоял у истоков горноспасательной службы в регионе… А зачем тебе альпинисты, Виктор?

— Тебе скажу, Джансур, но ты язык за зубами держи, а то паника начнется. Есть подозрение, что фашисты в горах сюрпризы оставили, которые могут наделать очень много неприятностей людям здесь.

— Вот как! — инженер покачал головой. — А я и не подумал. А ведь сколько их здесь по перевалам, по горным склонам пробиралось. Война ведь шла за горы, жестокая война. Где просто взрывчатые вещества остались, боеприпасы, а где и специально могли оставить. Они ведь здесь все знали еще до войны, Виктор. Международные группы в горы ходили, на Эльбрус ходили. В восхождениях еще в сороковые годы участвовали парни и из Германии.

— Знаешь — и молчи, — строго приказал Буторин. — Только посматривай тут на строительстве. Не появятся ли чужие. Нижний Баксан — поселок маленький, а Тырныауз-Тау — хребет сложный.

Попрощавшись с инженером, Буторин встал на подножку машины и еще раз посмотрел на горы. Да, красота и величие. И смертельная опасность, если играть с горами в недозволенные игры. Горы и так не прощают беспечности. А работы на комбинате и правда еще много. Высокие трубы из красного кирпича, пустые окна производственных зданий, дороги и площадки, заваленные каменными обломками. И серпантин, ведущий наверх, к штольням. Буторин еще в 42-м году слышал несколько переводов названия этой долины, а точнее, ущелья. Самым красивым ему показался перевод названия как Журавлиное ущелье. Журавлиный клин в небе — это всегда красиво и немного грустно. Ведь журавли собираются в клинья, чтобы улететь, покинуть эти места. Но журавлиный клин — это всегда и надежда на то, что птицы вернутся. Ведь они улетают не навсегда, а только на зиму. И весной они вернутся, а весна — это всегда возрождение, обновление, новая жизнь.

— Новая жизнь, — тихо произнес оперативник. — За нее стоит сражаться и умирать.

Яркое солнце, шум реки, бегущей между камнями, шум мотора, скрип старых досок на мосту, который Буторин переезжал на своей «полуторке». Все говорило о мире и спокойствии в долине Баксана. Но это была только видимость, внешняя сторона. И пасущиеся на лугах кони и ишаки, дети на обочине дороги — это еще не мирное время, несмотря на то, что враг изгнан с Кавказа.