Захват Московии

Тогда Стоян достойно расправил плечи и торжественно начал:

— Аз эба… — на что Алка прыснула:

— Во завернул, памятник! Аз есмь… — Я же не нашёл ничего смешного: кур эба путку, утка эба кура… у нас в немецком тоже есть идиотский птичий глагол для совокупления — «vögeln», «птичковаться», что ли… значит, мы, как и болгары, видим в этом что-то куриное… утиное… Я уточнил у Алки:

— А по-русски есть «птичковаться»?

— Чего-чего?.. Какие такие птички?.. Видел бы ты их хоботы, как у того слона. — Она мотнула головой на стену, где веселый слон стоял на воздушном шарике.

— Тогда как — слоняться? От «слон»? — обрадованно сообразил я.

— Не, «слоняться» — это другое, — охладила меня Алка.

«Осторожно, двери прислоняются!» — вспомнил я неизвестно что, на что Алка сонно отозвалась:

— Вот именно, прислоняются, а потом спать ложатся…

Стоян после «джойнта» затвердел и, как истукан, смотрел вперед.

— Эй, не пора ли пеперуни твои везти? Еще и пожрать чего-нибудь в кабаке не помешает… Заводи! — скомандовала, открывая глаза, Алка.

Стоян начал вслепую шарить ключом, искать (и не мог найти) зажигание, бросил это занятие, опустил руки и сообщил, что он свою работу «свершихом» и куда теперь ехать?

— Вот Фредя вроде в кабак приглашал… А ты говорил — знаешь хороший гриль.

Затылок Стояна размышлял:

— Туда далече, чрез весь град… час пик…

— Ну, езжай куда хочешь, пора бы чего-нибудь… с травы на хавку тянет… а нам с Фредей и так хорошо, да, котик?

— Да, котику — очень хорошо, прехорошо…

Рядом с ней я словно купался в счастье: бултых… бултых… И начал уже плавно опуститься в мягкую оболочку, чтобы лететь вней до ядра земли, но услышал шуршание и тут же вынырнул обратно:

— А бабочки? Они умрут… умирают без воздуха…

Стоян равнодушно посмотрел на ящик:

— А их кормили? — продолжал я беспокоиться, прижимаясь к ящику уже всем телом и ощущая, как бабочки притаились, надеясь на мою помощь… И слова этого бычьего Стояна меня очень ранили.

Я стал крепче прижимать ящик, с тоской думая, как же так, существо родилось — и должно сидеть в тесноте… или лежать, да, лежать друг на друге, в страхе и тоске… а потом сдохнуть? Зачем? Мы хоть ходить можем перед смертью, а им даже летать запрещено… И какой этот болгарин равнодушный! «Всё равно подохнут».

А ну, тебя бы положить на других болгар и сунуть в ящик… Но от вида мелькнувших в подкорке болгар штабелями я покраснел, внутренне замолк… чья бы корова молчала, а чья — мычала, печи и всё прошлое всегда с тобой…

Ресторан помнится плохо — только бормотание Алки:

— Какие-то чучела на входе, кальяны.