Живые и взрослые

Она когда-то говорила, что самоубийство — это единственное, чем мы можем доказать свое существование.

— Почему? — оторопело спрашивает Зиночка.

— Наверное, потому что главное в нас — то, что мы живые. И если мы сами делаем себя мертвыми — ну, мы как будто поднимаемся над собой. Обретаем эту самую комплексность. Потому что ведь эта обычная наша часть, ординарная, действительная, — она ведь живая, правильно? А значит, та мнимая, о которой вы говорили, — она мертвая. Ну как-то так, — неуверенно говорит Ника.

— Не знаю, не знаю, — качает головой Зиночка, — может, ты и права. Может, любовь — это способ увидеть то, что станет с нами, когда мы будем мертвыми. Ну, выходит, я теперь знаю, как я проведу вечность после моей смерти.

— Буду служить. Я плохо в этом разбираюсь, как это у мертвых устроено, — но, наверное, там есть какие-нибудь специальные места, где женщины могут прислуживать мужчинам. Таким мужчинам, как Дима, — чтобы уже видеть их было счастьем. А для себя мне ничего, кроме этого, не надо. Только бы видеть его, голос слышать… понимаешь? У меня никогда так не было! А он взял и прогнал меня, отправил с вами… а я и в этот поход пошла, только чтобы быть с ним! Чтобы побыть подольше, а не урывками, как зимой, когда все время боишься — вдруг его жена с работы раньше придет?

— Так ДэДэ женат? — удивляется Ника.

— Ну конечно, — говорит Зиночка, — ты разве не знала?

Конечно, не знала. Кому же интересно — женат коротышка-географ или нет? Разве что — Зиночке.

— Он женат, но только формально. Он жену совсем не любит. А не разводится из-за квартиры — ему ведь тогда съехать придется, пока они не разменяют. Я уж ему предлагала ко мне, но я-то с мамой живу, а мама у меня строгая…

— Вы не огорчайтесь, — говорит Ника, — может, все еще и обойдется. Может, он в самом деле нас отделил, чтобы поход лучше провести, честное слово.

Зиночка качает головой:

— Нет, я знаю: он не любит меня больше, — и начинает плакать.

Она все еще обнимает Нику за плечи, и поэтому Ника откладывает свой сохнущий носок и тоже обнимает Зиночку. Ей неловко: взрослая женщина, учительница, плачет у нее на плече.

— Вы поплачьте, — говорит Ника, — поплачьте. Это так хорошо, что вы плачете, вы даже не представляете, как это хорошо. Вот когда мои мама с папой… когда я узнала, что они… ну, я не могла плакать. Целых полгода. А когда засыпала — мне тоже все время одно и то же снилось: как телефон звонит, и я иду к нему по нашему коридору, иду, иду, иду — бесконечно долго, потому что во сне я уже знаю, что это — последние секунды в моей жизни, когда мама с папой еще живые. Потому что вот я сниму трубку — и все узнаю. И я иду и иду, медленно-медленно, но все равно каждый раз в конце концов дохожу до телефона, тяну к нему руку — и просыпаюсь.