Золотой эшелон

По инструкции Новиков должен был первым делом звонить в Москву, в центр. Однако для начала он инструкцию нарушил. Русые его волосы опадали на пол. Зеркало было одно, и на затылке он орудовал ножницами на ощупь. Потом подровнял все бритвой. За пару недель щетина отрастет, щеки втянутся — и кто его отличит от зэка?

Он набрал код такого же бункера, как его: в Пермском лагере. Там взбунтовались десять дней назад. На четвертом звонке аппарат ожил, и он узнал голос своего однокашника полковника Петина.

— Здравия желаю, товарищ полковник. Говорит подполковник Новиков.

— Ага. Значит, и тебя уже в бункер загнали.

— Загнали. Я хотел посоветоваться, как в Москву докладывать.

— Подмогу просить собрался. Дурак. Звони-звони. Тебе велят явиться с докладом в Москву, а заодно напомнят об ответственности за архивы. Добираться при этом пердячим паром, а отбиваться своими средствами. Затем начнут звонить по три раза в день, угрожать трибуналом и требовать доложить обстановку. Сходи, мол, на разведку, языка прихвати и жди распоряжений. У тебя началось?

— Только что. Похоже, всюду одновременно.

— Что же теперь делать?

— Головой думать. Пора. Побереги аккумуляторы.

Этот последний совет Новиков оценил позже. Лампочка горела еле-еле. Было душно. Сколько прошло дней — он не знал: часы с датами он с юности считал пижонством. Щетина, однако, уже колола ладонь.

Новиков решился. Он выложил на стол набор для татуировок. Эх, предлагал ему Рог привести специалиста! Уже бы все зажило. Но тянул до последнего: шкуру берег. Вот и коли теперь сам!

Он пошарил в сумке и похолодел: альбома не было! Того самого, что подарил ему Павел Поликарпович, — как знал, что пригодится! С коллекцией наколок и расшифровкой: которая что значит.

Отчаянье нахлынуло и перекрыло глотку. Появиться среди блатных о татуировками, не соответствующими твоей легенде, — было еще хуже, чем в милицейской фуражке. Что делать, мамочка моя, что?

Тут он вдруг вспомнил блатного, который на десятом году отсидки ударился в политику. Марков была его фамилия. Взял и ни с того ни с сего наколол себе на рожу антисоветские татуировки — и это в зоне с отличной политико-воспитательной работой.

Трижды по приказу Павла Поликарповича ему срезали кожу со щек без наркоза. И каждый раз упрямый Марков дожидался, пока затянутся раны, и накалывал снова. А потом пришел указ из Москвы: за антисоветские татуировки — суд и расстрел. Маркова, правда, не расстреляли. Дали ему пятнадцать лет и сунули в политзону. Там он и прижился, а когда подоспела гласность и прочие лютики-цветочки, его освободили в числе менее опасных.

Рожу Маркова он помнил, тут ему никакого альбома не нужно было. Политзэки по всем лагерям были в почете. И жаргон ворья им был ни к чему: им прощали интеллигентность.