Яков. Воспоминания (СИ)

Она удалилась, и Тропинин торопливо последовал за ней. Остальные потянулись в столовую.

Обед прошел в напряженном молчании. Все сидели, потупив глаза и лишь искоса бросая взгляды друг на друга. Я вовсе предпочел бы поесть с Ульяшиным на кухне, если бы не необходимость наблюдений.

Когда мы после обеда перешли на веранду, напряжение еще усилилось. Все сидели в ожидании, и лишь Алмазов разгуливал по комнате, занятый вокальными упражнениями. Через некоторое время я готов был убить его, и, как мне кажется, остальные полностью разделяли мое мнение. Наконец, господин Трегубов, выведенный из себя этими звуками, демонстративно-громко вздохнул.

— А что? — с вызовом повернулся к нему Алмазов, прервав свое, с позволения сказать, пение. — Голос требует.

Ну и неприятный же он тип, в самом деле! Создается впечатление, что он нарочно нагнетает напряженность, хотя и так на веранде атмосфера такая, что чиркни спичкой — и взорвется.

— Чай, господа, — объявил управляющий, несколько разрядив драматичность ситуации. — Прошу.

За ним вошла горничная с горячим самоваром в руках.

— Обед был превосходен, — сказал управляющему улыбающийся Алмазов.

— И знаете, как-то легче на душе стало.

— На здоровье, — мрачно ответил тот, покидая веранду.

— Могу я выйти в сад? — спросила меня госпожа Соловьева. — Мне надо на воздух.

— Разумеется, — ответил я ей.

— Господин Штольман, — обратился ко мне Антон Палыч, — а можно узнать, к чему склоняется следствие?

— Боюсь, что нет, — ответил я ему. — Следствие еще не закончено.

— Но ведь Вы уверены, — проявил настойчивость Чехов, — что убийца обедал с нами за одним столом.

— Надеюсь, что ужинать он будет в камере, — сказал я, чувствуя, как раздражение прорывается в мой голос.

Жаль, что я не сдержался. В этом рафинированном обществе Чехов был единственным, кто общался со мной нормально, не давая мне каждую секунду понять, что я «не их круга», что я полицейский, общение с которым для тонких людей искусства унизительно. Никто из них не осмелился бы сказать мне подобное в глаза, особенно в нынешней ситуации. Но презрительные взгляды в мою сторону весьма ясно выражали их мнение.

— Значит, до ужина Вы нас отпустите? — сделал вывод Алмазов.

— Терпение, господа, терпение, — ответил я.

— Я приношу извинения за доставленные неудобства, но дело серьезное, убийство.

— Ах, Алексей! — с сожалением произнес Семенов. — А ведь сколько было планов. Он ведь свою антрепризу хотел открыть, ставить спектакли. И ради этой высокой цели он хотел продать имение.

— То есть как? — изумленно спросил Тропинин, именно в этот момент вышедший на веранду.

— Да-да! — подтвердил учитель. — Он Вам не говорил об этом?

Судя по гневу на лице Тропинина, не говорил. А еще напрягся управляющий.