Яков. Воспоминания (СИ)

Ольга взяла оставшийся после представления стул, придвинула его к мраморному вазону и достала оттуда какой-то сверток. Но едва она спустилась, как из темноты вскочил Тропинин, пытавшийся этот сверток отобрать. Вот теперь все как надо. Я махнул околоточному. Пора.

— Полиция, — крикнул я, переключая внимание Тропинина с Ольги на себя. — Прекратить!

Они немедленно прекратили борьбу, замерев испуганно оба. Ульяшин первым делом отобрал у Тропинина его добычу. Не сразу отобрал, надо сказать. Тот цеплялся за нее изо всех сил, надеясь неизвестно на что.

— Что же Вы вздумали, господин Тропинин? — спросил я его.

— Драться с дамой?

Ульяшин протянул мне сверток. Им оказалась свернутая в трубку тетрадь, перевязанная бечевкой. Развязав ее, я расправил тетрадь и раскрыл. Это и в самом деле была рукопись, явно первый вариант, изобилующий правками и помарками. Заглавие на первой странице гласило: «Прометей».

— Гребнев был настоящим автором пьесы, которая принесла Вам славу, — сказал я Тропинину.

Он лишь взглянул на меня молча, отвечать не стал. Да и к чему? И так все ясно.

— Вы задержаны, господин Тропинин, — сказал я ему, — по обвинению в убийстве.

Пройдемте.

Он пошел в дом спокойно, не пытаясь ни бежать, ни делать иные глупости. Видимо, для него игра была окончена.

На допросе Тропинин тоже не стал запираться. Особенно после того, как я сообщил ему о смерти Полонской. Елену Николавну он, видимо, на самом деле любил, и мысль, что он, по сути, оказался виновным в ее смерти, подавила его. Полагаю, он воспринимал возможность все нам рассказать как разновидность исповеди. Вот только грехов никто из присутствующих не отпускал.

— Два года назад мы уже были вместе с Еленой Николавной, — рассказывал Тропинин.

— Я познакомился с Алексеем, и он рассказал мне о своем горячем желании стать драматургом и дал почитать пьесу.

Анна Викторовна, которой я разрешил присутствовать на допросе взамен на обещание не мерзнуть с нами в засаде, прошлась по комнате за спиной Тропинина. Мои глаза невольно пропутешествовали следом. Я смотрел и пытался запомнить все, что видел: серьезное лицо с едва заметно нахмуренными бровями, гордую осанку, мягкий локон, выбившийся, как всегда, из прически.

Я снова перевел глаза на Тропинина. Лучше сосредоточиться на его рассказе. Слишком уж мучительна попытка вот так наглядеться на нее."

"— Пьеса мне показалась недурна, — продолжал тем временем Тропинин, — и я ее предложил своему знакомому антрепренеру, но под своим именем. Я просто хотел, чтобы он повнимательнее к ней отнесся. Прочитав, он с восторгом отозвался о пьесе и тут же предложил мне ее поставить. Ну вот, — вздохнул Тропинин, дойдя в рассказе до начала своего грехопадения, — и тут меня бес попутал.