Дочь палача

Участок земли у дороги на Хоэнфурх, где Якоб намеревался поставить еще одну печь для обжига, перешел к церкви. На смертном одре отец хотел еще что-то прошептать, но шепот перешел в кашель. Кашель или же смех.

Якоб Шреефогль до сих пор не мог понять, что за слова унес из этого мира его отец.

Воспоминание о прошедшей ночи не выходили у Симона из мыслей. А в голове все стучало и ныло после выпивки. Ему нужен был кофе, и как можно скорее. Оставалось лишь под вопросом, даст ли отец на это время. Вот и сейчас он снова забарабанил в дверь.

— Иду же! — крикнул Симон, влезая в брюки и одновременно застегивая кафтан.

Кинувшись к двери, он споткнулся о полный ночной горшок, его содержимое выплеснулось на пол. Выругавшись, Симон пробрался по мокрым доскам на цыпочках и отодвинул засов. Дверь тут же распахнулась и врезалась ему в голову.

— Наконец-то! И зачем ты ее запираешь? — сказал отец и вошел быстрыми шагами в комнату сына. Взгляд его заскользил по книгам на письменном столе. — Куда ты ее дел?

Симон схватился за ушибленную голову. Потом сел на кровать, чтобы натянуть сапоги.

— Все равно не узнаешь, — пробормотал он.

Не обращая больше на отца внимания, Симон торопливо спустился на кухню и нетерпеливо снял с очага котелок, в котором со вчерашнего дня еще плескались остатки холодного кофе. С первым же глотком вернулись жизненные силы. Симон не мог взять в толк, как раньше обходился без кофе. Бесподобный аромат, истинно божественный напиток, думал он. Путешественники рассказывали, что по ту сторону Альп, в Венеции и благородном Париже, кофе уже подавали в некоторых трактирах. Симон вздохнул. В Шонгау такого дождешься разве только через пару сотен лет.

По лестнице с громким топотом спустился отец.

— Нам надо поговорить, — воскликнул он. — Вчера у меня был Лехнер.

— Секретарь? — Симон отставил кофейник в сторону и с интересом взглянул на отца. — Что он хотел?

— Он сообщил, что ты видишься с молодым Шреефоглем. И что ты лезешь в дела, которые тебя вовсе не касаются. Он сказал, чтобы ты не вмешивался. Это ни к чему хорошему не приведет.

— Вон что, — Симон снова пригубил кофе.

— Он говорит, это была Штехлин, и всё на этом.

Старый лекарь подсел вплотную к сыну на скамью перед очагом.

Угли остыли. Симон почуял кислое дыхание отца.

— Послушай, — сказал Бонифаций Фронвизер. — Буду честен с тобой. Нас не признают полноценными жителями города, здесь нам мало кто рад. Нас только терпят, и лишь потому, что последний врач отправился после чумы в преисподнюю, а ученые шарлатаны предпочитают оставаться далеко, в Мюнхене или Аугсбурге. Лехнер легко может вышвырнуть нас в любое время. Он так и поступит, если ты не успокоишься. Ты и палач. Не ставь под угрозу свою жизнь из-за какой-то ведьмы.