Дочь палача

Когда шонгауцы заприметили из своей камеры, что явились благородные господа, они принялись трясти решетку. Георг Ригг все еще был бледен, но всхлипывать перестал.

— Ваше сиятельство, — крикнул он судебному секретарю. — Одно словечко…

— Что такое, Ригг? Кто-то пожелал дать показания?

— Выпустите уж нас. Жена со скотиной одна не управится, дети…

— Никто не выйдет отсюда до тех пор, пока не рассмотрят его дело, — перебил его Лехнер, не оборачиваясь. — Это касается и твоих дружков, и аугсбургца, запертого в амбаре. Закон един для всех.

— Но, ваше сиятельство…

Лехнер уже спускался по лестнице.

В камере пыток было тепло, почти жарко. В углу стояла жаровня, и в ней сверкали раскаленные докрасна угли. В отличие от прошлого раза все было прибрано и стояло готовым. С потолка свисали новые тросы, смазанные тиски и клещи лежали на сундуке в нужном порядке. Посреди комнаты на стуле сидела Штехлин в разорванной одежде. Гладко обритая голова ее клонилась вперед. Позади женщины со скрещенными руками возвышался палач.

— Ну, Куизль, как вижу, все готово. Хорошо, очень хорошо, — сказал Лехнер, потер ладони и занял свое место.

Свидетели расселись по правую руку от него. — Тогда начнем. — Он повернулся к знахарке, которая никак не отреагировала на их приход. — Штехлин, ты меня слышишь?

Знахарка и головы не подняла.

— Я спрашиваю, слышишь ли ты меня?

Марта так и не шевельнулась. Лехнер подошел к ней, приподнял ее лицо за подбородок и хлестнул по щеке. Только тогда знахарка наконец открыла глаза.

— Марта Штехлин, ты знаешь, зачем ты здесь?

— Хорошо, и все-таки я поясню еще раз. Ты подозреваешься в ужасном убийстве детей Петера Гриммера и Антона Кратца.

Помимо этого ты, вероятно, прибегнув к помощи дьявола, похитила Клару Шреефогль и одновременно подожгла склад.

— А мертвая свинья у меня в сарае? Как же мертвая свинья? — Михаэль Бертхольд вскочил со своего места. — Еще вчера она каталась в грязи, а сегодня…

— Свидетель Бертхольд, — вскинулся на него Лехнер. — Вы будете говорить, только когда вам дадут слово. Сейчас мы выясняем нечто более важное, нежели дохлые свиньи, — судьбу любимых всеми нами детей!

Взгляд секретаря заставил Бертхольда замолчать.

— Итак, Штехлин, — продолжил Лехнер. — Признаешь ли ты себя виновной в означенных преступлениях?

Знахарка покачала головой. Губы сжались в тонкую линию, по щекам катились слезы. Она беззвучно плакала.

Лехнер пожал плечами.

— Тогда начнем допрос с пристрастием. Палач, начинай затягивать тиски на пальцах.

Теперь на своем месте не усидел Якоб Шреефогль.

— Но это же бессмыслица! — воскликнул он. — Штехлин давно сидела в тюрьме, когда убили маленького Кратца.