Дорога в Китеж

Интересного находилось немало, но ничего, что позволило бы перекинуть мостик к революционному подполью или какому-нибудь тайному заговору.

Жена Воронина к пятидесятилетнему возрасту достигла полного расцвета своих дарований, щедрых и от природы. Умнее женщины Вика в своей жизни не встречал и сомневался, что такие где-нибудь существуют.

Она сразу же сказала:

Так и сделали. За едой посылали в ближайшую кухмистерскую. Спали на жестком клеенчатом диване, по очереди. Просыпаясь, Виктор Аполлонович каждый раз видел одну и ту же картину: два дорогих лица, склонившиеся над бумагами.

С улыбкой думал: идиллическое семейство – и включался в работу.

Судя по газетам, которые Воронин брал в секретарской, смятение царило и в обществе. На второй день поднялась суматоха: всё Третье отделение изучало прокламацию, которую расклеила и разбросала по городу подпольная организация.

В документе поразительной наглости и дерзости говорилось:

Страшнее всего был тон уверенности в своей правоте и силе. Здание империи шаталось и трещало.

…На третий день воронинского затворничества, вечером, заехал граф Толстой – узнать, нет ли хоть каких-то новостей.

Они были очень, очень нужны.

– Государь совершенно растерян, на него со всех сторон давят, – рассказал обер-прокурор. Судя по воспаленному цвету глаз, он, в отличие от Вики, не спал даже урывками. – Подлая змея Милютин нашептывает: «Смотрите, жесткие меры ничего не дают. Это в дикие старинные времена безумие лечили смирительными рубахами, а нынче наукой установлено, что воспаленный ум нуждается прежде всего в успокоении». Я ему: «А ваши игры в открытый и свободный суд привели к оправданию террористки Засулич.

После этой пощечины по лицу государства множество мальчишек и девчонок тоже захотели прославиться и рванулись в революцию!». Он в ответ пускается в демагогию: это-де произошло не из-за оправдания Засулич, а из-за репрессий и виселиц. Александр слушает и начинает колебаться. То поддакивает мне: «Да, нужно больше твердости, выжигать гниль каленым железом!». То склоняется на сторону Милютина: «А может быть, в самом деле дать конституцию, и все успокоятся?»

– Даже так? – простонал Вика. – Воистину: егда хочет показнити, отнимает ум.

– Я там один и совершенно измучен, – жаловался граф. – Дрентельн не в счет, он делает только хуже. Все-таки глупость – это порок.

– А наследник? Неужто и он сделался либералом?

– Нет, но кто слушает его косноязычное бубуканье? К тому же еще эта его злосчастная вражда с Долгорукой. Государь чуть не рычит на сына… В общем, всё скверно.

И уехал, оставив Виктора Аполлоновича в смятении.

Весь последний год государство вертелось в зловещем водовороте, всё быстрее затягиваясь в воронку, откуда не будет возврата.