Дорога в Китеж

 – Когда только Константин Петрович поправится?

На шестой день Лорис приехал не просто так, а привез полностью согласованный и утвержденный всеми инстанциями Манифест.

– И меня еще именуют самодержцем, – горько пожаловался Воронину император. – Отдайте переписать на бумаге с моим вензелем. Утром подпишу, и Бог им всем судья.

Вика отправил Победоносцеву «молнию» с заранее условленным текстом: «Желаю скорейшего выздоровления».

И Константин Петрович немедленно выздоровел.

Вечером его экипаж въехал на просторный плац перед дворцом.

– Попросите государя меня принять, – смиренно попросил Константин Петрович дежурного генерала. – Я посижу, подожду сколько нужно у господина Воронина.

– Сейчас придет сюда сам, – тихо сказал он Виктору Аполлоновичу. – Хочу, чтобы вы слышали наш разговор. Вы заслужили.

Дверь кабинета с шумом распахнулась, послышались быстрые, тяжелые шаги.

В секретарскую вошел радостный император.

– Наконец-то! Вполне ли вы выздоровели?

– Сердце по-прежнему болит. Но причина не медицинская. Оно болит за Россию… Я много молился, и мне было откровение.

Обер-прокурор медленно, торжественно перекрестился.

– Вы будете со мной говорить про Манифест? – догадался царь. – Ах, если бы раньше! Теперь не подписать его уже нельзя. Поздно.

– Манифест нужно подписать, обязательно нужно. – Константин Петрович полез в портфель. – Только не лорисовский, а вот этот. Каждое слово далось мне многими молитвами, прошло прямо через сердце.

Его величество взял лист, мелко исписанный аккуратным почерком, стал читать. Схватился за крючок на вороте.

– «От всяких на нее поползновений»?! – пробормотал он, поднимая глаза. – Но это… Но это нечто совершенно противоположное! Поворот всей государственной политики на сто восемьдесят градусов! После того, как я уже одобрил созыв этих чертовых комиссий? Я не могу отказаться от данного слова!

– Вы можете всё. Вы – самодержец всероссийский и помазанник Божий. Ну, одобрили и одобрили. А после прислушались к голосу сердца – Его Голосу. – Победоносцев показал вверх. – И решили иначе. Разве русский царь перед кем-то кроме Него ответствен за свои поступки? «Я этого хочу» и «Я этого не хочу» – вот высший закон самодержца.

Взгляд заскользил по строчкам, и Виктора Аполлоновича кинуло в жар. «…Мы приняли бремя сие в страшный час всенародной скорби и ужаса… Низкое и злодейское убийство Русского Государя… Глас Божий повелевает Нам стать бодро с верою в силу и истину Самодержавной Власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений…».

Звучным, железным слогом отвергалась всякая возможность каких-либо перемен в образе правления – и сейчас, и в будущем.