Если бы меня спросили снова

— Ох уж эта Риша, — покачала она головой, когда Андрей убежал.

— Жаль, что ты не едешь, — допил свой чай Вадим.

Ирка не ожидала, что он резко встанет, когда сама начала подниматься.

Что они нелепо столкнутся у обеденного стола.

Но она на него налетела, он её подхватил.

И пользуясь тем, что остались одни, не отпустил.

— Это необязательно, — сказал Вадим. — Убеждать всех, что ты его любишь.

— Так бы ты держал меня восемь лет назад, — упёрлась она подбородком в его плечо и оставила его замечание без ответа. — Прости, я вчера наговорила лишнего. Ты ни в чём не виноват, Вадим, — погладила она его по спине. — Я была не в себе.

— Все мы вчера были не в себе. Но клянусь, я бы хотел, чтобы он был жив.

— Мы бы все этого хотели, — выскользнула из его рук Ирка.

Чёрт бы тебя побрал, Вадим! Она так долго и так отчаянно себя убеждала, что в её жизни был только один мужчина — Пётр Северов. Один. Всегда. Просто она упустила момент, когда совершенно безрассудно влюбилась в собственного мужа, потому что всегда его любила. Просто любовь к Вадиму однажды стала не больше, чем автоматическим чувством. Просто всё остальное был долгий и извилистый путь, которым она шла к Петьке.

Так долго и отчаянно, что убедила.

Её номером один всегда был Петька — и точка. И нечего тут обсуждать.

Да, иногда она сбивалась с пути, тщетно пытаясь вырваться из замкнутого круга, по которому бегала, как цирковая лошадь. Иногда бросалась из огня да в полымя, как вчера, когда хотела переспать с отцом Вадима. Махала юбкой, как Эсмеральда, которую любили и священник, и горбун, и красавец.

Но потом Вадим наклонялся к её лицу, касаясь дыханием, или нечаянно прижимал к себе, как сейчас, и всё теряло смысл. Тускнело, меркло, казалось ненастоящим. Хотелось обо всём забыть и остаться. В его руках. Навсегда.

Хуже всего, что он чувствовал то же самое. Только был честнее. Не метался. Не сомневался. Не врал ни другим, ни самому себе.

«Мне жаль», — сказал он ей и семь лет спустя, что на их тайном языке значило «люблю тебя».

И ещё через год, когда развёлся с женой, повторил также уверенно:

— Потому что я люблю тебя, Ир. И лучше буду один, чем с женщиной, которая заслуживает лучшей участи, чем я. Пусть она будет с тем, кто оценит её по достоинству. Я потерян для неё. Я потерян для всех. Я — твой.

Что-то не понравилось Ирке тогда в его словах. Что-то настолько неуловимое, что она даже не смогла определить что. Может, мрачная решимость, с которой он это сказал. Может, непреклонный взгляд. Лицо — волевое, решительное. А может, просто бездушная заученность фраз, чёртов пафос.

Ирка не поняла, но почувствовала. И запомнила.

Чёрт, ну почему она не родилась мужиком? Почему всё время становилась предметом чьего-нибудь вожделения? И всё время ей приходилось или отбиваться, или быть отвоёванной.