Если бы меня спросили снова

А когда звал, как же давно это было.

— Я просто пытаюсь объяснить, что чувствовал. Как это выглядело для меня.

Представить в каком аду они оба варились, когда расстались, к сожалению, было нетрудно.

— Я тебя тоже ни в чём не виню, Вадим. Я хотела тебе всё рассказать в Москве, когда мы приезжали на обследование. Я хотела даже раньше, приходила, когда ты был в Хабаровске, чтобы продать дом, но ты уже улетел. И ты… ты уже женился.

— Я не знал, — потрясённо покачал он головой. — Мне никто не сказал, что ты приходила.

— Почему ты не нашёл времени поговорить со мной в Москве?

Слёзы застилали глаза. Ирка их упрямо стирала, но они всё текли и текли.

— Я боялся, Ир. Боялся сделать тебе больно. Боялся, что снова сорвусь и наговорю лишнего. Того, чего на самом деле не думаю. Того, что и через сто лет не пройдёт и не отболит. Мне было бы в тысячу раз легче, будь твой ребёнок чей угодно, только не моего отца. Увидеть, что он вылитый отец, для меня было бы просто невыносимо.

— Дурак! Он же вылитый ты.

— Конечно, дурак, — прошептал он и прижал её к себе. Обнял. Вытер текущие по своему лицу слёзы. — Прости.

— И ты меня, — окончательно расплакалась Ирка.

Она ревела как маленькая. Всхлипывая, навзрыд.

А думала, что выплакала все глаза по Петьке. Думала, хватит, больше ни слезинки. Но это были совсем другие, очищающие, исцеляющие слёзы. И отпускающие грехи, врачующие объятия.

Платок совсем промок. Ирка последний раз отрывисто вздохнула и успокоилась.

— Нам принесут ещё вина? — отстранилась она от Вадима.

— Сколько угодно, — поправил он прилипшие к её щеке волосы.

Нежно, любя, бережно.

Ирка невольно подумала, что, наверное, за это его и любила — за «сколько угодно», за волшебство, за сказку, за щедрость его души, за доброту и трогательную покладистость, что он всегда с ней проявлял.

Да, он не был идеальным, не был суровым, непреклонным, несгибаемым. Скорее, мальчик, чем мужчина — тревожный, ранимый, вспыльчивый. Но ведьме и не нужен был другой — именно такой, немножко чокнутый мечтатель и безумно влюблённый в неё волшебник.

Её волшебник. Тот, каким он был. Тот, кто просто хотел создавать свои игры и любить свою девчонку. Кто был не создан для мира подлости, лицемерия, зависти, жадности, лжи.

Не он ей, она была ему дана, чтобы сберечь, защитить, оградить от этого чуждого ему мира.

А она не справилась.

Жестокий, грубый, несправедливый мир победил. Мир, где женщине не прощают ни красоту, ни счастье, а мужчине и вовсе не прощают ничего, особенно если он не вписывается в чужие понятия о силе и слабости. Мужчина всем должен и должен, и должен. Мужчина не имеет права поступить иначе. Ни один не имеет…

— Его друг Коновалов сказал, Север не имел права сдаться в плен, — выдохнула Ирка. — Что нет смысла искать.