Гадости для радости ...и по работе

— Тетя Маша! Тетя Маша, я вам говорила! Я вам сразу человеческим языком сказала: это не мой мужик! Это сам по себе мужик — при Катерине Теплеевой моральной и силовой поддержкой! Чего вы придумали? Какие вам руки? И вообще, нам пора — мне еще стрелку искать, указатель на проклинательницу клиентам делать, так что, до свидания, спасибо всем за помощь, а мы, пожалуй, пойдем…

— Да погоди ты! — Досадливо поджала губы тетя Маша. — Что за молодежь пошла, слова им не скажи… Не надо ничего искать, есть у меня стрелка, одолжу.. Поскакала она куда-то, вы посмотрите! А обязательные процедуры проводить, а? Забыла?

Червона фыркнула с независимым видом:

— Как будто я сама не провела бы!

У всех без исключения теток лица стали постные, и на них буквально хором читалось: “Знаем мы, как ты бы провела!”

— Вставай, — скомандовала мне тетя Маша.

— Зачем? — Настороженно уточнил я, бросив взгляд в сторону своей спутницы.

Червона молчала, из чего я делал вывод, что опасность мне не угрожает. Вроде бы. Но подчиняться все равно не спешил.

— Ты, милок, не упирайся. — ласково-угрожающе порекомендовала тетка.

Я посмотрел на Червону. Червона взглянула на меня с укором — мол, чего меня позоришь?

Поколебавшись, я пошел на уступки:

— Хорошо, я встану. Но вы мне объясните, для чего вам нужны были наши руки.

— Тоже мне секрет великий, — фыркнула тетя Маша. — Посмотреть хотела, получатся ли у вас детки, да если получатся, какие выйдут… Ну, что рот раскрыл? Тоже мне, цаца-недотрога, вы посмотрите! Не каждый все-таки день Натальина дочка мужика с собой привозит, да за его проблемную сестру просит — так чего бы и не взглянуть-то? Ты о себе там особо не воображай, у нас таких как ты пруд пруди, а он носом крутит, ишь!

Тетка Маша говорила и говорила, и в какой-то момент я поймал себя на то, что уже стою, и тетя Маша стоит напротив, и смотрит мне в глаза, не прекращая бесконечной говорильни, и поток ее слов стремится подхватить меня, закружить, увлечь за собой… И это ощущение похоже на то, что захлестнуло меня тогда, в сталинке на Туманной совсем недавно — сто лет назад — когда запела Червона.

Воспоминание о том, что было после, окатило меня, словно ледяной водой, обожгло — и выдернуло из водоворота чужого напевного говора.

Я физически ощутил, как накатывает на меня злость — на этих теток, на Ваньку, которая сейчас в сторонке не вмешивается и молчит, как распрямляется почти смятая воля и водой стекает с меня наваждение…

Тетка (да какая она “тетка”? Здесь, сейчас, стало отчетливо видно, что на самом деле она старуха) раздраженно зашипела, усиливая давление воли и взгляда.