Училка и миллионер

Конечно, силой увести меня отсюда брат не даст, но что дальше? Захар только-только отмылся от того скандала с абортом, информацию о котором вытащил на поверхность бывший муж Вики, а Костя способен потопить его так, что потом будет не подняться. Готова ли я на такое? Они с Викой помогали мне всю беременность и после рождения Савы, оплачивают няню, пока я пытаюсь работать. Я не могу так поступить с ними.

— Для ребёнка это стресс, Костя, — сбавляю тон не ради себя, а ради сына. — Он привык спать дома.

— Ему в любом случае привыкать к другому дому. Но если так принципиально, то эту ночь переночуем у тебя, соберёшься и завтра переедем.

Тон ровный и твёрдый, взгляд прямой, губы сжаты. Никаких ухмылок, подмигиваний и игры бровями, как я помню. Жёстко и безапеляционно. Передо мной не Костя — бывший любовник, а тот мужчина, который привык держать в руках власть.

И мне страшно. Я холодею настолько, что даже не могу сейчас ничего сказать, не могу оспорить.

— Пойдём, — кивает он на двор и уходит, а мне ничего не остаётся, как пойти за ним.

Савушка видит меня и машет ручками, супится и начинает беспокоиться у Маши на руках. Я забираю его и крепко прижимаю к себе, чувствуя, как заходится сердце.

Я не боялась Костю никогда. Увидев тот блог и услышав подтверждение от него, сгорела внутри до пепла. Собрала вещи и через час уехала. Перебралась к родителям на два дня, оттуда всё удалённо оформила по увольнению. Спасибо Наталье Константиновне, что пошла навстречу.

Мама и папа очень переживали. Я сказала им правду: что встретила мужчину, что влюбилась, а сейчас узнала, что он меня обманул, что оказался женат на другой. Папа ругался так, как я никогда не слышала от него, мама плакала вместе со мной. И я уехала. Сначала на месяц к троюродной сестре в Тулу. Там я и поняла, что беременна. Прилетела к брату с просьбой помочь. Я была так ужасно зла, расстроена и без малейшего представления, что мне делать дальше, что в первые дни думала об аборте. Но как только увидела на мониторе УЗИ пульсирующую точку в кружочке, когда поняла, что это бьётся сердце моего ребёнка — ни в чём не повинного, я передумала.

И вот тут пришёл страх.

Я не хотела ни видеть Макарского, ни слышать, ни тем более с ним о чём-то разговаривать. Одно дело было исчезнуть, спасаясь от собственных чувств, и совсем другое понимать, что мне нечего противопоставить этому человеку. А терять есть что.

Он говорил, что хочет от меня детей. И при этом состоял в браке с женщиной, с которой у него иметь их, как я поняла, не получалось. Это могло показаться бредом, но тогда мною завладел дикий страх, что Макарский лишит меня ребёнка.

А может, ему было бы всё равно. Тем более, что жена, как я поняла, наконец была беременна.